Недавно во время короткого визита в Москву я познакомилась с одной писательницей. Вид у нее был весьма впечатляющий — вся в блестках и перьях. Если бы мы встретились в Нью-Йорке, я приняла бы ее за трансвестита. Писательница презентовала мне свой двухтомник «Записки на лифчиках». Автор, как говорят, вышла из народа, в прошлом она работала горничной в гостинице или что-то в этом роде. В романе было описано ее женское коммунистическое прошлое. Писательница заметила, что книга расходится, как горячие пирожки. — Скажите, а что поделывает сейчас Солженицын? — как дура, брякнула я. Честно говоря, в тот момент Солженицын меня меньше всего интересовал. — Кто-кто? — выпучилась на меня тупо авторша «Записок на лифчиках».

В мире отбросов, замечал Владимир Набоков, успех приносит не сама книга, а ее читатели.

На днях я из любопытства посетила веб-сайт автора канонической книжки «Алхимик». Произведение, которое критики именуют общечеловечески ценным, трансцендентальным и вдохновенным, при том, что им зачитываются миллионы во всем мире, — сплошное пустозвонство. Из примерно двухсот читателей, попавших в сеть Интернета, лишь двое отозвались с некоторой сдержанностью о таланте нашего алхимика. Скептиков мгновенно атакуют поклонники «Алхимика», требующие, чтобы «Amazon.dot.com» преградил доступ негативным комментариям.
Я недоумевала, почему потребители триумфального товара так свирепы и нетерпимы. Я наталкивалась на подобный агрессивный тон, на ту же готовность сражаться до победного всякий раз, когда выражала сомнение в достоинствах какого-либо сочинения, имеющего миллионы поклонников. Что же сплачивает миллионную армию любителей «Алхимика» так крепко и с такой легкостью — в отличие от небольшой группки поклонников Богумила Габрала? Что же побуждает миллионы людей проливать слезы над фильмом «Титаник» и толкает безумца уродовать всемирно известное полотно в голландском музее? Что заставляет миллионы людей рыдать по леди Ди и в то же время оставаться равнодушными к смерти ближайшего соседа? Мне кажется, я знаю ответ, но предпочту его не высказывать, потому что ответ этот заставляет меня содрогаться.

— Прекрасно понимаю, что книга дерьмо, — сказал мне мой друг, преподаватель литературы в одном из университетов Европы, про одну книжку. — Но как это класс-с-сно! — взвыл он тут же, проезжаясь на «с».
— Американцы любят всякий мусор. Не так настораживает мусор, как любовь к нему, — говорил Джордж Сантаяна.