Молот ведьм

Судите других право и без страха. Но помните, что каким судом судить будете, сами будете судимы, и какой мерой мерить будете, вам отмерят . Евангелие от святого Матфея

Меня пригласили на повешение, и неудобно было отказывать, хотя, как вы догадываетесь, ваш покорный слуга не особый любитель такого рода развлечений. Подобный спектакль хорош для местной черни, но не для людей моего покроя, которые в муках ближнего видят лишь путь, ведущий к спасению, а не грешную утеху. Однако бургграф Линде был очень доволен новым помостом и новой виселицей, а кроме того, после казни приглашал на пиршество. Я также знал, что громко возвещалось о присутствии палача из Альтенбурга , таланта-золотые руки, способного так хитро подвесить приговорённого, что тот ещё добрых несколько часов дрыгал ногами в конвульсиях.
- Устрашающий пример, магистр. - Бургграф Линде поднял толстый, унизанный перстнями палец. - Всегда повторяю, что устрашающий пример самое то. Ибо только страх может научить голытьбу уважать закон.
- Вы несомненно правы, почтенный, - ответил я учтиво и угостился напитком, который бургграф щедро влил в мой кубок. – И какой же была вина приговорённого, разрешите узнать?
Бургграф застыл на секунду с пальцем у ноздри, а потом повернулся в сторону своего доверенного, высокого дворянина с орлиным носом и лицом, напоминающим лезвие топора.
- Спрингер, за что мы собственно вешаем? – спросил.
- Три изнасилования и убийства девиц из приличных домов, - объяснил дворянин.
- Вот именно, - ответил бургграф. – Нам не нужны насильники или убийцы. Хотя за непорочность этих изнасилованных руку бы на отсечение не отдал, - засмеялся он.
- По мере, как иду по жизни, моя память всё чаще сдаёт, - признал я смиренно. – Но разве наказание за изнасилование и убийство случайно не кастрация и четвертование, в процессе помилования заменяемые колесованием?
- В целом, да, - ответил Линде. – И с удовлетворением замечу, дорогой магистр, память у вас хороша как и раньше. Однако если бы мы его повредили, то как бы палач смог показать своё мастерство в повешении?
- Несколько часов дрыганья, такого я ещё не видел, - покрутил головой Спрингер. – Даже верить мне не хочется, что это возможно. А вы что думаете, магистр?
Зрелище приговорённого в конвульсиях не казалось мне особо захватывающим развлечением, но я был в состоянии понять, что в провинции даже люди из хороших семей или чиновники жаждут событий.
- Думаю, весь секрет состоит в правильном приготовлении и надевании верёвки, а также особо аккуратном выбивании скамейки из-под ног. Если бы ваша милость, - я обратился к бургграфу, - велели устроить люк, то даже самый лучший палач немного бы помог, ибо падение с высоты привело бы к разрыву спинного мозга.
- Именно поэтому у нас нет люка, - засмеялся Линде с удовлетворением, и его обвисшие щёки заколыхались.
Бургграфа я знал много лет. А с тех пор, как я спас от костра его свойственницу (впрочем, совершенно правильно и согласно закону, поскольку её невинно обвинили злые соседи), бургграф питал ко мне особую симпатию и всегда тепло принимал, когда мне случалось проезжать через Биарриц , которым он уже давно правил. Линде был славным, честным человеком с незатейливыми манерами и простыми привычками. Но его тучность и широкая улыбка на толстых губах обманули уже многих. Бургграф железной рукой правил Биаррицем, а преступники быстро заканчивали на виселице, плахе или гнили в необычайно глубоких подземельях под замком. Гнили, впрочем, недолго, так как бургграф никогда не скрывал, что расходы на пропитание заключённых считает лишней статьёй в разделе расходов городской казны.
- Никто никого не заставляет нарушать закон, - повторял он, и сложно было отказать в справедливости этому мнению.
- До конца, сукин сын, не признавался, - сопя, отозвался из-за спины бургграфа Спрингер. – Правда, палач ограничился лишь демонстрацией орудий…
- Признание, признание. – Линде махнул рукой. – Магистр Маддердин сам знает, как маловажно это доказательство.
- Правда, - согласился я и отпил несколько глоточков вина из кубка. Как на мой вкус, было чуть слаще, чем надо. – Намного большее значение я придаю свидетельским и вещественным доказательствам, ибо если допрашивающий захочет, то допрашиваемый признается даже в том, что он зелёный осёл в розовые крапинки .
- Вот именно! – Бургграф хлопнул в ладоши, но с осторожностью, поскольку ему мешали перстни. – Святая правда, магистр Маддердин. Зелёный осёл, - он фыркнул от смеха, повторяя мои слова. – Вы как что-нибудь скажете…
Он тяжело встал с кресла, крепко схватившись за обитые дамастом подлокотники.
- Эх, молодёжь, - сказал он, - вам хорошо. А я должен немного поспать перед сегодняшним празднеством, поскольку после пополудни на меня всегда нападает дрёма.
- Очень полезно, - поддержал я его.

- Может полезно, Мордимер, может полезно, - вздохнул он. – Но раньше мог три дня пить, на четвёртый ехал на охоту и возвращался с отменной добычей. А сейчас? Какие-то кубок-два вина, и меня уже тянет в кровать. – Он помахал нам рукой на прощанье и раскачивающейся походкой утки отошёл в сторону дверей.
Я увидел мокрое пятно на его заду. Неужели он непроизвольно мочился? Если так, то и правда чувствовал себя нехорошо. Шпрингер заметил мой взгляд.
- Он болен, - тихо пояснил он, - а врачей считает божьим наказанием. Может вы его переубедите, магистр? Даже пиявок не разрешает себе поставить, а ведь пиявки вытягивают плохую кровь.
Повсеместная вера в действенность курса пиявок была сильно преувеличенной, тем не менее, я пока не слышал, чтобы кому-либо такое лечение навредило. Конечно, применяемое умеренно. Поэтому я кивнул.
- Постараюсь, – пообещал я.
Шпрингер расположился в кресле, покинутом бургграфом, к счастью сухом, и засмотрелся на растущее за каменной балюстрадой дерево.
- Слышали, есть люди, говорящие, что никто ни под каким видом никогда не должен убивать другого человека? Верите, что когда-нибудь, в будущем, никого уже не будут казнить?
- Верю, - ответил я, немного подумав. – Но только в исключительных ситуациях, когда в стране или провинции не станет хватать работников. Я когда-то заехал в имперское пограничье, и там судьи никого не приговаривают к смерти, а единственно к рабству. Жизнь и человеческий труд были слишком ценны, чтобы их бездумно транжирить. Но мы, - я улыбнулся, - всё-таки можем себе это позволить. Людей-то у нас достаток.
- Ага, достаток. И даже сказал бы: перепроизводство. Не помешала бы какая-нибудь война или ещё что…
- Чтоб не сглазить, - сказал я в полушутку, полусерьёзно и сплюнул за балюстраду.
- Говорят, что император поведёт армию на Палатинат, - добавил он. - Думаете, это может быть правдой?
Хотя ваш покорный слуга не плавал в быстрых водах политики, но сложно было не услышать, что молодому, только что коронованному властителю мечталось о военной славе. А битву с еретическим Палатинатом многие бы приветствовали, ибо, во-первых, господствующая в нём вера была мерзкой, а, во-вторых, в богатых городах ждала богатая добыча. Однако палатин Дюваре не был ни глупцом, ни трусом и свои владения превратил в одну крепость. Он также вооружил и обучил городскую милицию. Только вот наши феодалы по-прежнему не верили, что городская голытьба может выступить против тяжеловооружённого рыцарства. Я смел иметь обратное мнение на эту тему, но держал его при себе.
- Кто знает, - ответил я. – Может быть, пришло время понести факел истинной, святой веры…
- Да-ааа, - ответил Шпрингер, и сложно было не услышать сомнений в его голосе.
Я улыбнулся про себя. Советник Линде был разумным и опытным человеком. Он прекрасно знал, что несению факела веры сопутствуют неудобства и опасность потерять жизнь. Особенно когда собирались поджигать владения кого-то такого, как Дюваре, кто шуток не понимал, а к еретической вере относился необычайно серьёзно. Впрочем, в Палатинате тоже сжигали еретиков и ведьм, так же хорошо, как и у нас, только занимались этим не обученные инквизиторы, а ловцы за ведьмами. Гнусная компания, кстати говоря.
- Разрешите, и я малость посплю, - сказал я, вставая. – Ибо, зная господина бургграфа, надо много сил сберечь на пир.
Шпрингер рассмеялся от всего сердца.
- О, да, - согласился он. – Будут схватки борцов и травля медведя собаками. Также споёт для нас сама Рита Златовласка, ибо едет в Хез и задержится в Биаррице не несколько ночей…
- Просветите меня, будьте добры, - прервал я его.
- Рита Златовласка, - повторил он удивлённо. – Не слышали, магистр? Баллады о прекрасной Изольде? Так она же автор!
- Саму балладу слышал, - ответил я. – Но имя автора как-то прошло мимо моего внимания.
- Тогда у вас будет возможность с ней познакомиться. – Он подмигнул со значением. – А есть на что глаз положить. – Покрутил головой. – Сами увидите.

***
Толпа собиралась на площади уже с полудня, а городская стража преграждала путь к помосту и виселице. Самых пылких горожан приходилось отгонять палками, но в толпе не было агрессии, а лишь избыток энтузиазма, подкреплённого немалыми количествами вина и пива. Рита действительно была красивой, как обещал Шпрингер. И ничего удивительного, что её называли Златовлаской, ибо светлые, густые пряди волос, сейчас искусно завитых, ниспадали ей почти до самого пояса. Одета она была в зелёное, шёлковое платье с высоким воротником, а меж высоких грудей блестел скромный кулон с небольшим рубином. Была очень высокой, почти моего роста, но – что удивительно – создавала впечатление хрупкой и гибкой. На алебастрово-белом лице приковывали внимание глаза цвета пасмурного неба. Умные и пытливо смотрящие. Несомненно, она была шпионкой, а с учётом её красоты я предполагал, что шпионкой знаменитой. Мне было интересно, в Биаррице она задержалась случайно, или же ей надо было выполнить какое-то задание. Думал, что всё-таки первое, поскольку трудно себе представить, чтобы город для кого-то стал настолько важным, чтобы посылать сюда эту озарённую славой красоту. А кому служила? Боже мой, конечно каждому, кто хорошо заплатил.
Бургграф собственноручно выложил ей кресло шёлковыми подушками и поддерживал за локоть, когда садилась. Она улыбнулась ему лучезарно. Ну и надо признать, что улыбка у неё тоже была красивой, а зубы белыми и ровными.
- Начинаем, - хлопнул в ладоши Линде и дал знак трубачам.
Зловещий звук труб утихомирил толпу. Подмастерье палача сдёрнул тёмный занавес, который до этого времени закрывал приговорённого. Толпа зевак завыла, а стражники, стоящие у основания помоста сплотили ряды.
Преступник поднялся с досок помоста. Он был высоким, плечистым человеком со смуглым лицом и слегка седеющими, длинными волосами. Сейчас его единственное одеяние состояло из серого, покаянного мешка с вырезанными отверстиями для головы и рук.
- Почтенный бургграф и вы, благородные горожане, - начал он сильным голосом, поскольку имел право последнего слова. – Глубоко скорблю вместе с вами по поводу смерти трёх женщин из Биаррица…

Его прервал недоброжелательный вой толпы, а какой-то камень промелькнул совсем рядом с его виском. Однако он не успел уклониться от другого, получил в лоб и упал на колени, протягивая руки к людям, как бы умоляя их о милосердии. Один из солдат тотчас подскочил и прикрыл его щитом. Стражники начали проталкиваться в сторону висельника, который кинул камнем. Часть людей покрикивала, чтобы убегал, часть пыталась его ловить, в результате возникли замешательство и гвалт. Бургграф фыркнул, раздражённо разводя руками.
- Всегда так, - пожаловался он. – Разве не лучше было провести всё в спокойствии, торжественно и с достоинством? Как думаете, магистр?
- Конечно, лучше, - засмеялся я. – Но толпа это всего лишь толпа. Сейчас успокоится.
Действительно, люди ведь ждали зрелища, а каждое замешательство только отдаляло завершающее развлечение.
- Магистр, - спросила Рита, склоняясь ко мне. – Можно спросить, почему почтенный бургграф вас так называет?
Вопрос был в высшей мере справедливым, поскольку я не носил в Биаррице служебного наряда – чёрного кафтана с вышитым серебром надломленным крестом, - а одевался как обычный горожанин.
- Поскольку Мордимер магистр веры и правосудия, а также знаток человеческих душ, - ответил за меня бургграф, с излишним, как на мой вкус, пафосом.
Я склонил голову.
- Всего лишь покорный слуга Божий, - объяснил я.
- Ин-кви-зи-тор, - угадала Рита. – Но, наверное, в Биаррице не по службе?
- Боже сохрани, - снова отозвался бургграф. – Он мой друг и приятный гость.
Я снова склонил голову.
- Это честь для меня, милостивый государь, - произнёс я.
Тем временем, толпа успокоилась, а висельника, который бросил камень, поймали и отвели в сторону. Насколько я знал бургграфа, будет так жестоко выпорот, что в следующий раз крепко подумает, прежде чем начнёт поднимать дебош.
Приговорённый встал с колен. У него было окровавленное лицо, которое он пытался вытереть рукой, но кровь без остановки текла со лба.
- Бога призываю в свидетели, я не виновен в этих смертях, - крикнул он. – Смилуйтесь, господин бургграф, во имя Господа, смилуйтесь! – Он протянул руки в сторону ложи, в которой мы сидели.
Бургграф с силой опёрся на подлокотники кресла и с немалым трудом встал на ноги.
- Делай своё дело, мастер малодобрый , - произнёс он установленную формулу, будто не услышав мольбы приговорённого.
Обрадованная толпа завыла, а приговорённый снова упал на колени и спрятал лицо в ладонях. Между его пальцев стекали струйки крови. Подмастерье палача подхватили его под руки и подвели под самую петлю. Вот только, на помосте не было самого палача!
- А сейчас смотрите, - произнёс бургграф чрезвычайно самодовольным тоном.
Снова зазвучали трубы, доски в помосте разошлись, и наверх выехал палач в алой куртке. Чернь, ошеломлённая, поражённая и обрадованная неожиданным появлением исполнителя, завыла во весь голос. Раздались аплодисменты.
- Поздравляю, бургграф, - сказал я, - Какой прекрасный эффект.
Линде покраснел и бросил взгляд в сторону Риты, проверяя, также ли она восхищена его замыслом, но прекрасная певица сидела, наблюдая за всем с милой, лишённой эмоций улыбкой.
Кат из Альтенбурга не был, что дополнительно удивило всех, в надетом на голову капюшоне. Видимо, он не заботился о своей анонимности, а может ему нравилось, когда восхищались его красотой. Ибо, хотя ваш покорный слуга не является тонким знатоком мужских прелестей, я мог предполагать, что палач нравится женской части общества. Его светлые, пушистые волосы трепал ветер, а на лице застыло выражение вдохновения. По-моему, он сделал бы карьеру как модель скульпторов или художников, но что ж, выбрал другую профессию. И я был уверен, что недолго ему ей радоваться, поскольку анонимность исполнителей, в конце концов, не была чьей-то выдумкой, а лишь формой защиты от мести семьи или друзей пытаемых или казнимых.
Палач подошёл к приговорённому, положил ему руку на плечо и что-то прошептал на ухо. Наверное, по обычаю просил прощения, но преступник только потряс головой в немом протесте. Возмущённая толпа зловеще зароптала. Исполнитель бессильно развёл руками и улыбнулся. Это несколько испортило эффект, так как даже с этого расстояния я увидел, что у него почерневшие, неровные зубы и большая щель на месте левой «единички» и «двойки».
На помост взобрался тщедушный монах с выбритой тонзурой и возложил руки на плечи преступника, я видел, что он молится, ибо его губы беззвучно шевелились. Потом с торжественностью сотворил знак креста и сошёл с помоста.
Подмастерье связали смертнику руки за спиной, после чего подсунули под петлю низкую, широкую скамеечку и помогли ему взойти на неё. Преступник производил впечатление полностью покорившегося судьбе, но помощники палача явно были начеку. Очевидно, они знали по собственному опыту, что люди, стоящие пред лицом скорой смерти, способны решиться на неожиданное, необыкновенно сильное сопротивление. А кажущаяся безучастность может превратиться в иступлённый, безумный гнев. Однако в этом случае ничего не указывало, что ситуация должна выйти из-под контроля. Приговорённый позволил надеть себе на шею петлю (палач перед этим очень внимательно её проверил, прямо-таки заботливо касаясь каждого волокна) и встал почти смирно, с головой, откинутой назад.
- Держу пари, умрёт до захода, - сказал Шпрингер.
- Принимаю, - тотчас ответил расплывшийся мещанин в расшитом золотом кафтане, что сидел за нашими спинами. – Тридцать крон?
- А пусть будет пятьдесят, - ответил Шпрингер.
- Тогда и я войду за пятьдесят, - сухо произнёс высокий дворянин, сидящий двумя креслами от прекрасной Риты. – Я видел этого палача в Альтенбурге, господин Шпрингер, и ручаюсь, вы только что потеряли деньги.
- Случаи разные бывают, - назидательно заметил советник бургграфа. – Не всё коту масленица.
- А вы, магистр, - обратилась ко мне Рита. – Не используете ваш богатый профессиональный опыт, чтобы оценить способности собрата? Ловко его повесит или нет? Приговорённый помашет ногами до заката или испустит дух раньше?
Конечно, она хотела меня задеть, сравнивая с палачом, но ваш покорный слуга и не такие оскорбления слышал и не из таких уст. Вокруг нас воцарилось полное напряжения молчание, но я лишь сдержанно улыбнулся.
- Судьба этого человека в руках Господа, - ответил я. – А как долго будет умирать, не имеет значения по сравнению с тем, сколько длятся адские муки, которые познает, как каждый грешник, осмеливающийся нарушить законы Божьи и человеческие.
Бургграф внезапно закашлялся, а Шпрингер постучал ему по спине.
- Хорошо сказано, магистр Маддердин, - произнёс Линде, когда откашлялся.
- То есть, не знаете, - констатировала снисходительным тоном певица и отвернулась в сторону высокого дворянина, глядевшего на неё с открытым ртом.
Я внимательно смотрел, что придумает златорукий талант из Альтенбурга. Конечно, у него была специально подготовленная верёвка, но этого недостаточно для такого искусного повешенья, какое хотел нам представить. Несомненно, он также постарается, чтобы петля затянулась не на шее приговорённого, а легла на подбородок.
Трубы зазвучали ещё раз, а кат с размахом выбил скамейку из-под ног приговорённого. Вот только, одновременно поддержал его за локоть, чтобы тот не повис слишком резко, что могло бы значительно сократить сеанс. Движение руки палача было молниеносным, столь же быстро он убрал руку, но мне не составило труда заметить этот жест. Вот, в этом-то и таился секрет.
Преступник хрипел, краснел, лягался ногами, а слюна текла с углов его рта. Он обмочился, что публика приняла с полным восхищения криком.

- Правда ли, что мужское естество набухает во время проведения казни через повешение, а из семени, пролившегося на землю, вырастает корень волшебной мандрагоры? – с интересом спросила Рита. Я заметил, что она смотрит на конвульсии приговорённого с нездоровым восхищением, а её глаза расширились. Мы когда-то с братьями-инквизиторами задумались, почему среди палачей нет женщин, и пришли к выводу, что по двум причинам. Во-первых, большинство не смогло бы выдержать причинения ближнему страданий и смерти. Однако вторая причина была интереснее. Так вот, мы признали, что то, небольшое меньшинство, которое справилось бы с заданием, открыло бы в пытках извращённое наслаждение, граничащее с сексуальным возбуждением. А это не принесло бы пользы самому искусству, которое следует питать лишённым эмоций профессионализмом. - Если пожелаете, несомненно, наш почтенный хозяин позволит вам проверить, куда подевалось семя этого человека, - сказал я. Сидящий рядом с певицей дворянин подскочил как ошпаренный. - Забываетесь! - Произнёс он обвиняющим тоном. – Чуть повежливее с дамой! - Я невежливый человек, господин, - ответил я, глядя прямо ему в глаза, и он отвёл их, будто мой взгляд обжёг его. Рита уже открывала рот, чтобы отбить атаку (что, несомненно, не было бы приятно моим ушам), как вдруг наступил неожиданный поворот в действии, который позволил нам быстро забыть обо всей нестоящей внимания дискуссии. Поскольку произошло нечто, что не часто случается увидеть во время экзекуции, и что вообще не должно происходить, когда делом занимается человек столь опытный, как палач из Альтенбурга. Верёвка оборвалась, и приговорённый с сильным грохотом свалился на доски помоста. Кланяющийся публике исполнитель приговора замер на месте, а потом обернулся в сторону виселицы с выражением просто-таки комичного неверия на лице. Впрочем, даже если бы не это неверие, я бы никогда не стал подозревать его в умышленной порче верёвки. Он слишком ценил своё доброе имя и был слишком жаден до рукоплесканий, чтобы даже щедрое вознаграждение могло склонить его к обману. - Вот дерьмо, - произнёс бесцветным голосом Шпрингер, но его слова услышал, видимо, только я, поскольку рёв толпы заглушил всё. Тем не менее, сложно было не согласиться с этим, столь лапидарным описанием ситуации. Бургграф раскашлялся и покраснел лицом, будто его сейчас хватит удар, а Рита захлопала в ладоши. - Невиновен, - крикнул кто-то из толпы. – Он невиновен! - Бог так хочет! – откликнулся кто-то другой. Чего хочет Бог, не простолюдинам судить, тем не менее, ситуация стала вполне интересной. Бургграф кончил кашлять и сейчас жадно пил вино, и красная струя текла по всем его подбородкам. Он отдал кубок лакею и повернулся ко мне. - Что мне делать? – спросил громким шёпотом.

Я лишь развёл руками, поскольку это было не моё дело. - Пусть его повесят ещё раз, - радостно подсказала Рита, а Шпрингер прошипел, услышав её слова. - Не годится, - тихо сказал он. Толпа явно разделилась в своих мнениях. Одни требовали продолжения казни, другие кричали, что приговорённый, видать, невиновный, или, что Бог простил ему грехи. Также я слышал насмешливые возгласы в адрес палача. Златорукий талант тоже их услышал, так как я видел, что его лицо покрылось багряным румянцем. Нечего сказать, вся ситуация была для него, словно пощёчина. Он вступил в оживлённую дискуссию с подмастерьями и даже на одного замахнулся, но слыша смех толпы зевак, убрал руку. Встал на краю помоста, поглядывая в нашу сторону. Как и все знал, что сейчас всё зависит от бургграфа. - Ведь я не могу отпустить убийцу, Мордимер, - шепнул Линде, а потом поднялся с кресла. Поднял руку в знак того, что хочет говорить. Толпа затихла, и все в напряжении ждали слов бургграфа. - Почтенные горожане, - выкрикнул Линде. – Для нас удачно сложилось, что с нами, здесь, оказался знаток законов и обычаев, почтенный магистр Инквизиции из Хез-хезрона, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа. Он скажет нам, что мы должны сделать, дабы остаться в ладу с законом и обычаем. Я был зол. Я был страшно зол на Линде за то, что он вмешивает меня во весь этот цирк. Но я встал, так как бургграф указывал на меня рукой. Видел зловредную усмешку на губах Риты. - Закон и обычаи святы, - произнёс я сильным голосом. – А в данном случае обычай говорит ясно: приговорённый может быть освобождён, если судья, который его приговорил, отменит своё слово. Если же будет настаивать на его смерти, казнь следует повторить. И вспомните, о чём гласит Писание: Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину . – Я сел обратно. - Нечего сказать, спасибо вам, магистр, - едко произнёс бургграф, - за ясное и простое толкование закона. По-моему, толкование как раз и было ясным и простым, но сейчас решение оставалось за бургграфом. Или он действительно думал, что я буду аж таким идиотом, что переложу его на себя? В наши времена никто не обращал внимания на дев, забрасывающих готовых к казни преступников белыми платочками (так как означенных девиц можно было нанять в каждом доме платных утех за небольшую сумму), но обрыв верёвки – дело, несомненно, серьёзное. Редкий случай, вызывающий обоснованные подозрения в проявлении чуда и знака воли Божьей. Хотя, по мнению вашего покорного слуги, если бы хоть половина явлений, называемых плебсом чудом, была им действительно, то у Господа Бога Всемогущего других бы дел не оставалось, кроме как творить чудеса. - Может это чудо? – спросил Шпрингер, будто прочитав мои мысли. - Чудом является то, что солнце встаёт утром и заходит вечером. Чудо совершается ежедневно во время святой мессы, - ответил я. – Но не спешите называть чудом что-то, что может быть всего лишь случаем. - Разве Господь не правит также случаями? – быстро спросила Рита. - Господь правит всем, - ответил я, склоняясь к ней. – Только учтите, что даже если велел оборваться верёвке, то объяснений этому явлению может быть много. Например, такие: чтобы мы не обращали внимания на мелочи, а добросовестно исполняли закон, согласно с тем, что гласит Писание: Любите справедливость, вы, судьи земли . Разве это Божье поручение не важнее достойного сожаления инцидента с обрывом верёвки? Разве нельзя предположить, что Господь именно сейчас подвергает испытанию нашу веру в справедливость и проверяет, как сильно мы способны её защищать? - Значит повесить его? – хмуро спросил бургграф. - А если Господь даёт нам знак, говорящий: вот человек невиновный? – спросил я. – Или иначе: вот человек виновный, но я его уготовал для высшей цели и желаю, чтобы он жил для славы моей? - Вы меня ужасаете, магистр, - произнёс бургграф, помолчав. Я даже не улыбнулся. Сейчас у него было лишь предощущение того, с чем нам, инквизиторам, приходилось сталкиваться каждый день. Имея при этом полную уверенность, что мы никогда не постигнем Божьих замыслов. Впрочем, что ж, мой Ангел сказал некогда, что все мы виновны, а вопрос лишь во времени и мере кары. Я горячо надеялся, что моё время наступит не скоро, а кара не будет слишком суровой. Но помните, вину можно найти в каждой мысли, в каждом поступке и каждом бездействии.

- То есть пятьдесят на пятьдесят, что выбор окажется верным? – спросил Шпрингер. А если сто на сто, что неверным? – хотел я ответить, но сдержался. Я не собирался вести теологические дискуссии, тем более, что Господь создал меня не мозгом, а только орудием. Я лишь дерзал питать надежду, что в этом качестве полезен для Его планов. - Вешайте! – пискливо крикнула Рита, а бургграф вздрогнул, будто уколотый булавкой. Он встал и поднял руку, а на площади снова наступила тишина. - Почтенные горожане, - произнёс он. – Рассудите в своих умах и сердцах, а нашёл бы я слова объяснения для семей жертв? Чем бы я оправдал моё помилование перед отцами, братьями и матерями этих несчастных девиц? Что бы они сказали, увидев преступника, свободно разгуливающим в блеске дня? Да свершится закон, - он возвысил голос. – Вешайте! Златорукий талант из Альтенбурга просиял. Вот и получил возможность загладить плохое впечатление от начала экзекуции, а также надежду, что ошибки ему не будут помнить. Он кивнул подмастерьям, и те подхватили приговорённого под руки. Конечно, следовало поменять верёвку, а это заняло какое-то время. На этот раз палач проверял её ещё тщательнее, чем в прошлый. Каждое волокно изучал так заботливо и так нежно, как будто касался любимой. И несмотря на это - я вас удивлю, любезные мои? – верёвка оборвалась во второй раз. Ещё быстрее, чем в первый. Палач от впечатления просто сел на задницу и спрятал лицо в ладонях, а на площади наступила поразительная тишина, которую нарушали только хрип и кашель лежащего приговорённого. - Ой, - сказал Шпрингер и сам, видимо, испугался собственного голоса, так как быстро опустил голову. Это был недурной итог всей ситуации. Мне хотелось смеяться, и одновременно я был поражён, поскольку впервые видел такое необыкновенное происшествие во время экзекуции. Да, временами с одобрения или молчаливого разрешения чиновников такие сцены инсценировали, дабы спасти приговорённого. Но в данном случае и речи не шло об обмане. Преступнику из Биаррица чудовищно, безмерно, невиданно и невероятно повезло. Или фактически мы имели дело с чудом. Только – видите ли – следовало бы ещё определить, кто давал этот знак? А здесь дело совсем не было ясным, поскольку мы прекрасно знаем, как сильна мощь Лукавого и на какие изобретательные хитрости способен Сатана, дабы ввести в заблуждение сердца благочестивых овечек. - Это перст Божий! – проревел кто-то из толпы словами Писания. Около двух десятков людей, в основном тех, кто стоял недалеко от помоста, упало на колени и начало в голос молиться. Баба в цветном платке пищала тонким, отчаянным голосом, с руками, вознесёнными над головой. Какой-то старик громко давал обет блюсти целомудрие, но какое отношение это имело к экзекуции, любезные мои, ваш покорный слуга не имел понятия. Тем более, что возраст и красота дающего обет указывали, что клятву будет нетрудно исполнить. Но всё же ситуация выходила из-под контроля. Я прекрасно видел группку зевак, которые стояли явно ошеломлённые, но в мрачном молчании. Я догадался, что это семьи убитых девушек. Среди них было несколько рослых мужчин, и я был уверен, что все они вооружены. На площади легко могло дойти до кровопролития, а отсюда лишь шаг, чтобы беспорядки распространились на весь город. - Ну и зрелище приготовил себе бургграф, - подумал я злорадно, однако же мне было неспокойно. Тем более, что Шпрингер пришёл в себя и стал звать офицеров стражи. Я заметил, что арбалетчики, стоящие на стенах, нацелились в толпу. Что-то следовало сделать, ибо бездействие властей могло подтолкнуть простонародье к волнениям. Но Линде лишь с остолбенением смотрел на то, что происходит, и я не думал, что он в состоянии что-либо предпринять. В связи с этим, ваш покорный слуга должен был взять дело в свои руки. Несмотря на отрицательное отношение ко всей этой достойной сожаления бестолковщине и горячее желание остаться в тени событий. Я встал. Но не успел даже звука издать, как всё заглушил крик Риты. - Лукавый здесь! – крикнула она пронзительным голосом, который, наверное, мог бы разбивать бокалы. – Не дайте себя обмануть, честные люди! Смотрите! – Она подняла руку, и заходящее солнце просвечивало между её белых пальцев. – Лукавый сошёл и разорвал верёвку когтями. Вы чувствуете запах серы?! Толпа зашумела неуверенно, а некоторые из стоящих у помоста на коленях поднялись с них, нервно поглядывая вокруг, будто дьявол вот-вот появится прямо рядом с ними в клубах серного дыма. - Я видел дьявола! – рявкнул мужчина, стоящий в той угрюмо поглядывающей группке горожан. – Он оборвал верёвку и улетел в небо! - И я видел! – быстро сориентировался в ситуации его товарищ. - Молитесь! – Я скривился, поскольку Рита стояла рядом со мной, и показалось, что у меня лопнут барабанные перепонки. - Отче наш, сущий на небесах … - начала она. О чудо, толпа сначала неохотно, но подхватила молитву. В голосе певицы было что-то пленительное, а её высокая, светлая фигура, склонённая над балюстрадой ложи, несомненно производила впечатление на чернь. Мрачная группка горожан громко и с воодушевлением повторяла слова молитвы, произносимые Ритой. И особенно мощно они проскандировали: … и дай нам силы, чтобы мы не прощали должникам нашим . Судьба приговорённого была в этот момент решена, а я приглядывался к Златовласке с уважительным интересом.

Пир был шумным, а еда и напитки превосходными. Как вы догадываетесь, любезные мои, главной темой разговоров стал невероятный двукратный обрыв верёвки висельника. Бургграф совершенно правильно решил не платить палачу ни гроша гонорара, а златорукий талант из Альтенбурга (хотя не знаю, будет ли его после происшествия в Биаррице кто-нибудь ещё так называть) совершенно правильно решил об этом гонораре не напоминать. В конце концов, подземелья замка Линде были обширными, а сам Линде решительно был не в настроении шутить и не потерпел бы никакой наглости.
Рита Златовласка получила от бургграфа корзину самых прекрасных роз из садов Биаррица, и её переселили в апартаменты, достойные королевы. Я был уверен, что на этом любезности бургграфа не закончатся, и певица могла ожидать, что покинет город с ценными дарами. Которые, кстати говоря, она заслужила, поскольку все верили, что она предотвратила бойню. Ваш покорный слуга также мог быть ей благодарен, поскольку, чтобы успокоить толпу, мне пришлось бы вовлечь авторитет Инквизиции. А мы – люди смиренного сердца – предпочитаем всё-таки оставаться в тени.
Третья картина экзекуции прошла уже абсолютно гладко. Палач не баловался изящными ухищрениями, а просто сильно дёрнул приговорённого за ноги, разрывая спинной мозг. Я не хотел даже думать, что бы случилось, если бы верёвка оборвалась в третий раз, но Божье провидение всё-таки хранило Биарриц. Обрадованный бургграф велел выпустить из подземелий нескольких осуждённых, даже без предварительной внушающей порки кнутом, но я задумался об одном. Почему Рита решила погубить приговорённого в глазах толпы? Почему кричала о присутствии Лукавого, хотя с тем же успехом могла спасти преступнику жизнь, вскричав, что видит Ангелов? Впрочем, и то и другое было крайне подозрительным с точки зрения чистоты веры, и будь я бездушным службистом, мог бы возбудить официальное следствие. Уверен, многие братья-инквизиторы не преминули бы воспользоваться такой ситуацией.
- Поздравляю, - сказал я, когда во время пира оказался рядом с певицей. – Достойная восхищения выдержка, ясность ума и необыкновенная сила голоса. – Я чуть поднял кубок и выпил в её честь.
Она слегка улыбнулась. Её глаза блестели, а бледные щёки порозовели от вина.
- И слабая женщина может на что-нибудь пригодится, магистр Мордимер, - ответила она.
- Как видно, не слабая, ибо кто может о себе сказать, что спас спокойствие города и много человеческих жизней? – спросил я учтиво.
Она улыбнулась ещё больше, явно довольная собой. Как видно, немного надо, чтобы приятно польстить её тщеславию. Приблизилась ко мне, и я почувствовал тяжёлый запах её духов.
- Я заметила, что вы тогда тоже встали, магистр, - сказала она. – Не будет ли невежливо с моей стороны спросить, что вы собирались сделать?
Она стояла боком ко мне, и я видел в профиль её красивую мордашку и смелые очертания груди. Но вашего покорного слугу обучали открывать то, что скрыто, и доходить до сути вещей, не обманываясь неискренней двойной игрой. Поэтому я в душе улыбнулся, думая над женским тщеславием, а вслух сказал:
- Собирался принять власть над городом, именем Святой Службы.
- У вас есть такое право? – её глаза блеснули.
- Мы не дерзаем им пользоваться без особой нужды, - серьёзно ответил я.
- Вы одни, без стражи, без армии… - она явно не могла поверить.
- Такова мощь Господа, которую он обрёл, сходя с Креста муки своей и неся врагам железо и огонь, - произнёс я и отнюдь не разминулся с истиной, поскольку в сердцах многих людей имя Инквизиции звучало как тревожный набат.
Наш разговор прервал молодой подвыпивший дворянин, который бесцеремонно меня толкнул и начал распространяться о красоте и уме Риты.
- Позвольте вас представлю друг другу, - она мягко его прервала. – Магистр Мордимер Маддердин, инквизитор из Хеза.
Молодой дворянин побледнел, пробормотал слова извинения и постарался быстро исчезнуть в толпе. Я улыбнулся, а певица презрительно надула губы.
- Что за трус, - сказала она.
– Вы позволите задать вам вопрос?
Она смотрела на меня какое-то время, а потом кивнула проходящему мимо юноше.
- Вы не против наполнить мой бокал? – спросила с ослепительной улыбкой.
Юноша вспыхнул как барышня и чуть ли не вырвал бокал из руки Риты.
- Возможно, - ответила она, глядя мне в глаза. – Всё зависит от сути этого вопроса.
- Почему вы приговорили его к смерти? – спросил я. – Также легко вы ведь могли спасти ему жизнь.

Она звонко рассмеялась.
- А я уж подумала, что вы захотите изучить мои самые сладостные секреты и самые тёмные тайны, - сказала она, кокетливо обмахиваясь шёлковым платочком. – Обманули мои надежды!
- Молю о прощении, - я склонил голову.
- Благородная госпожа. – Юноша с бокалом в руке появился около Риты. – Позвольте…
Она взяла сосуд из его руки и снова одарила его улыбкой.
- Когда начнутся танцы, вы не откажете… - начал молодой человек со щеками, покрытыми пунцовым румянцем.
- Простите, - прервала она его мягко, но категорично. – Я сейчас разговариваю об очень важных делах с почтенным магистром Инквизиции.
Юноша бросил на меня взгляд, скорее с ревностью, чем со страхом, а потом низко поклонился Рите и отошёл пятясь, всё время оставаясь в поклоне.
- Позволю всё же надеяться… - запинаясь, сказал он на прощанье.
Она кивнула ему, а потом снова обратила свой взор на меня.
- Даже странно, что вы не догадываетесь, – сказала она. – Я сделала это, по крайней мере, по трём причинам.
- Благодарность бургграфа, поскольку освобождение приговорённого, вызвано ли оно чудом или же нет, уронило бы его престиж. Благодарность семей убитых, а это значит людей, здесь в Биаррице. – произнёс я. – Но третьей причины не знаю.
- Благодарность. Красиво вы это называете, - она подкупающе улыбнулась. – Подумайте, чего бы я добилась, спасая ему жизнь? Гнева одних, озабоченности других, и, кто знает, даже пролития крови? А это был человек, никому неизвестный. Бродяга.
- Осталась третья причина, - напомнил я, лениво раздумывая, во сколько звонких крон обернулась благодарность семей убитых девушек.
- Пусть останется моей маленькой тайной, - сказала она. – Без обид, магистр.
- Конечно, без обид, - ответил я. – У каждого есть право на секреты.
- То-то и оно. – Она вежливо кивнула мне и ловко вмешалась в толпу.
Тут же около неё зароились поклонники, а мужские взгляды чуть ли не снимали с неё платье, концентрируясь главным образом на выдающейся груди. Я улыбнулся своим мыслям и протиснулся в сторону Шпрингера, который давал какие-то поручения дворецкому.
- Сейчас начнётся схватка, - сказал он, как только меня увидел. – Будете делать ставки, магистр Маддердин?
Я пожал плечами.
- Даже не видел борцов. Но кто знает?
- Искренне советую поставить на Руфуса, - он понизил голос. – У этого человека кувалды в кулаках.
В банкетном зале приготовили арену, на которой должны были выступить борцы. Вполне приличную, так как она насчитывала пятнадцать на пятнадцать футов, что означало: участники смогут показать несколько большее мастерство и ловкость, и всё не закончиться тем, что встанут лицом к лицу, колотя друг друга, пока один из них не упадёт.
Бургграф сидел недалеко от арены на высоком кресле и грыз жирного каплуна. Увидел мой взгляд и помахал мне рукой. Я вежливо поклонился, но не пошёл. И так возле него крутилось множество людей, а Линде в основном уделял внимание некой черноволосой красотке в кармазинном платье, чья красота была в состоянии чуть ли не затмить Риту.
- Идут, - крикнул кто-то возле меня, и я обернулся в ту сторону, в которую он показывал.
Открылись двери, и в покои вступил могучий, рыжеволосый и рыжебородый мужчина с татуированным, блестящим от масла телом.
- А-ааррр! – завыл он басом, поднимая руки над головой. – Где этот, кого я должен убить, бургграф?
Линде широко улыбнулся и помахал рукой, давая знак, чтобы гигант вошёл на арену.
- Руфус, - пояснил Шпрингер с уважением в голосе. – Скотины кусок, а?

Действительно. Борец был почти семи футов роста, а его тело казалось одним узлом мускулов. Предплечья у него были примерно толщины моих бедёр. Но, видите ли, любезные мои, ваш покорный слуга справлялся уже с такими колоссами. Ибо в схватке между двумя людьми не всё зависит от веса, роста или силы. Принимаются в расчёт также смекалка и быстрота. Ну и особые умения, как хотя бы знание о том, в какое место на теле следует ударить, чтобы лишить соперника сознания, дыхания или причинить ему самую сильную боль. Не говоря уже о том, что во время обычной схватки нет нужды соблюдать спортивные правила и можно, например, сыпануть противнику в глаза шерскен. А человек, с которым таким образом обошлись, думает только о том, чтобы тереть, тереть и тереть ужасно жгущие глаза. Вот только, если он вотрёт шерскен под веки, то последнее, что увидит, будут его пальцы.
Руфус встал на арене и напрягся, демонстрируя мускулы толпящимся вокруг гостям бургграфа. Через минуту однако внимание толпы сконцентрировалось на персоне, которая второй вошла в покои. Этот человек также был полуголым и также намазан маслом, но фигурой и весом не дотягивал до Руфуса. У него были чёрные, коротко обрезанные волосы и скверный шрам, тянущийся от уголка правого глаза аж до левой части верхней губы. Не был это, правда, шрам столь же отвратительный, как у моего приятеля – Смертуха, тем не менее и так производил впечатление.
- Финнеас. Опасный человек, - покрутил головой Шпрингер.
- Опасным был тот, кто его так порезал, - сказал я.
Пока второй из борцов шёл в сторону арены, я уяснил себе, что исход этой схватки совсем не предрешён. Руфус был намного мощнее, а у Финнеаса были лёгкая походка и чуткий взгляд. Сразу же было видно, что он не любитель. Его мускулы не были настолько внушительными как у Руфуса, но я был уверен, что попасть в объятия этого человека будет столь же приятно, как тесно встретиться с тисками.
- И что? Ставку делаете? – заговорил Шпрингер.
- Сто на Финнеаса? – спросил я.
- Принимаю с величайшим удовольствием, - засмеялся Шпрингер. – Сегодня мой счастливый день.
Борцы встали в противоположных углах арены, а один из придворных бургграфа начал наигранное и необыкновенно скучное представление. Всё для того, чтобы дать гостям время заключить пари. Потом на арену вступил судья.
- Нельзя кусаться, - произнёс он. – Нельзя выдавливать глаза. Кто попросит пощады, получит её, но проиграет схватку.
- А-ааррр! – снова крикнул Руфус, это вероятно означало, что пощады просить не будет.
- Начинайте, во имя Господа, - произнёс судья и быстро спрыгнул с арены, поскольку тотчас, как он договорил слово «Господа», кулак Финнеаса устремился вперёд, и Руфус получил прямо в нос.
Он отступил на полшага, тряся головой будто с неверием, благодаря чему Финнеас сумел поразить его ещё два раза, ломая при случае хрящи. Руфус бросился вперёд всей массой тела и провёл удар, после которого голова противника несомненно слетела бы с плеч. Если бы удар, ясное дело, прошёл. А не прошёл, поскольку Финнеас плавно отскочил и с полуоборота пнул Руфуса под колено. Удар был настолько сильным, что гигант закачался, но не всё же не упал. Я дерзал полагать, что обычный человек в этот момент имел бы уже сломанную ногу, но, как видно, Руфус не был обычным человеком.
Собравшиеся в зале гости кричали, перекликались, давали советы обоим участникам охрипшими голосами, а особо горячие даже изображали нанесение ударов. Вот, ничем эта борьба не отличалась от повседневности. Ну, может только уровнем обоих соперников. В шуме выделялся зычный голос бургграфа, который с покрасневшим лицом ревел: Хватай его! Хватай его! – но мне сложно было определить, за кого болеет (и на кого в связи с этим поставил деньги).
Тем временем Финнеас недостаточно быстро уклонился, и в конце концов удар Руфуса попал, превращая его нос в красное месиво. Что хуже, удар его настолько оглушил, что он не уклонился от могучего бокового удара, нацеленного прямо в левое ухо. Полетел назад, и тогда Руфус с разбега, всем весом прыгнул на него и свалил на пол. Финнеас грохнулся головой о доски арены, и всё было кончено.
- Ха! Я говорил, что это мой счастливый день! – крикнул мне обрадованный Шпрингер.
Я посмотрел в сторону бургграфа.
- Пожалуй, всё-таки нет, - отметил я.

***
Да, вызвали лекарей, но пока они добежали до зала, Линде уже не жил. Лежал с красным, вспотевшим, опухшим лицом и раскинутыми в стороны руками, а вокруг него толпились гости. Что ж, без всякого сомнения, им будет о чём рассказывать. Необычная экзекуция, интересная, хоть и быстро закончившаяся схватка, а потом смерть хозяина приёма… о да, это станет темой разговоров на долгие, зимние вечера. Я стоял у стены, рядом с мраморным портиком, и не собирался смешиваться с толпой. Линде и так уже не помочь, и я не видел смысла в разглядывании трупа, тем более, что в жизни видел останков больше, чем этого желал, и несомненно больше, чем все присутствующие в покоях вместе взятые. Конечно, мне жаль было Линде, поскольку он был достойным человеком, но также трудно было не заметить связи между его внезапной смертью и нездоровым образом жизни.

- Диета и много движения на свежем воздухе, вот что надо человеку, - пробормотал я про себя и отпил глоток вина, которого - вот странно - толпа, хлынувшая ранее в сторону мёртвого бургграфа, не смогла выплеснуть из моего кубка.
- Вы что-то говорили, магистр? – заговорила со мной Рита.
Ха! Я даже не заметил, как она подошла, а это означало, что смерть Линде всё-таки вывела меня из равновесия в большей степени, чем я предполагал.
- Молился, - серьёзно ответил я. – Дабы Господь в небесах допустил бургграфа к своей светозарности.
- Я так и думала… - Неужели я услышал иронию в её голосе?
- Разве не удивительно наблюдать эту необыкновенную метаморфозу? – Она взглянула на меня быстро, как бы проверяя, понял ли я последнее слово. – Изменяющая чувствующее и мыслящее существо в кусок холодного, бездушного мяса, обделённого жизнью в той же степени, что и камни, на которых лежит? – спросила, и если это должно было стать эпитафией бургграфу, то она не показалась мне уместной.
- Естественный порядок вещей, - ответил я, пожимая слегка плечами. - Ибо прах ты и в прах возвратишься .
И когда я договаривал эти слова, услышал звон разбиваемого окна. Витражное, разукрашенное стекло треснуло и разлетелось на десятки кусочков, а на паркете покоев приземлился обёрнутый в грязную тряпку камень. Десятки глаз всматривались в этот камень таким взглядом, будто он сейчас должен был снова подняться в воздух и их атаковать.
Наконец какой-то дворянин подошёл осторожно и взял снаряд в руки. Развернул тряпку, подгоняемый взглядами людей, собравшихся вокруг него. На тряпке было что-то нацарапано красными чернилами или кровью, но с этого расстояния я не мог разглядеть что. Я пошёл в сторону дворянина, но он уже успел прочитать с изумлением в голосе.
- «Это был первый». – Он медленно повёл взглядом по собравшейся вокруг него толпе.
- Это был первый, - повторил он громче.
- Осторожнее, сейчас может влететь другой, - предостерёг кто-то, и гости бургграфа начали отступать от окна.
- Это камень был первым? - спросила Рита, которая снова оказалась рядом со мной. – Об этом речь, а?
Я рассмеялся.
- Бургграф, - мягко объяснил я. – Первым был бургграф Линде. Теперь время следующих виновных в смерти сегодняшнего приговорённого.
Я посмотрел на неё краем глаза. Заметил, что её и так бледное лицо сейчас покрывается мертвенной белизной.
- Нет, - сказала она ошеломлённо. – Вы так на самом деле не думаете… Ведь это… бессмыслица.
- Увидим, - ответил я. – Если будут следующие жертвы, окажется, что я прав.
Я легко ей поклонился и пошёл рассмотреть камень и надпись. Рита осталась там, где я её оставил, будто ноги её вросли в паркет. Не скрою, любезные мои, что это было достаточно забавным. Хотя, с другой стороны, ваш покорный слуга понимал, что возможно ему придётся столкнуться с серьёзной проблемой, решение которой потребует искренней веры и горячего сердца. Ну, этого как раз мне хватало.

- Сделайте что-нибудь! – Он крикнула мне почти в лицо, а её искажённое гневом и страхом лицо стало почти отталкивающим. – Вы же инквизитор!
Мы сидели в покоях Шпрингера втроём, и хотя на поверхности стола пыжился кувшин превосходного вина, моим собеседникам оно как-то не лезло в горло. Я – совсем наоборот – наслаждался вином, заодно грызя медовые прянички.
- Из замковой пекарни? – спросил я Шпрингера.
Он посмотрел на меня, как бы не понимая, о чём я спрашиваю, а потом его взгляд задержался на печенье, которую я держал в пальцах.
- Из замковой, - пробормотал он. – Но, Господи, не занимайтесь пряниками, только скажите, что тут происходит? На самом деле кто-то убил Линде?
- Окажите милость, велите пекарю, пусть приготовит мне к ночи добрую корзинку. Действительно вкусно… Мне надо узнать, в каких пропорциях смешивают мёд и тесто. А возвращаясь к вашему вопросу. Это только мои предположения, - сказал я. – Не подкреплённые разумными доводами. Но если я прав, не бойтесь. Следующим на очереди станет палач.
- Проклятые духи, - чуть не заплакала Рита. – Я знала, что они существуют, но чтобы убивать людей…
- Духи? – засмеялся я. – Духи не бросают в окно камень и не пишут кровью предупреждений на грязных тряпках.
- Тогда кто, чёрт побери? – рявкнул Шпрингер.
Я не собирался делиться с ними своими подозрениями. Ещё не время. Пока что лекари тщательно изучали тело бургграфа, но я тоже – прежде чем отдать его в их руки – внимательно его осмотрел. Линде не подавился костью и его не отравили. Я был в этом почти уверен, и поверьте мне, разбираюсь в этих делах. Также не выглядело, чтобы его хватил удар. Факт, он был болезненным и немощным, и все признали бы его смерть трагическим происшествием, если бы не этот несчастный камень. Что хуже, любезные мои, я внимательно осмотрел двор под окнами бального зала. Вероятность, чтобы кто-то мог туда проникнуть, не обратив на себя внимание стражи, была ничтожной. Поэтому камень мог быть брошенным издалека человеком, умеющим обращаться с пращой. Либо же оказался там совершенно иным способом, что означало: ваш покорный слуга впряжётся в неприятную работу, в которой молитва играет значительно большую роль, чем сила мускулов или умственные способности.
- А после палача кто? – Рита так сильно сплела пальцы рук, что у неё даже побелели костяшки.
- Вы, - тепло ответил я. – Ибо кто же ещё?
- Я… не хочу… - Её нижняя губа дрожала так, будто на певицу напала лихорадка.
- А кому бы хотелось? – Я пожал плечами. – Однако не морочьте этим свою красивую головку, возможно, это образование инквизитора слишком влияет на достойную сожаления подозрительность моего ума.
- Вы сведёте меня с ума! – вспыхнула она, и, пожалуй, я предпочитал видеть, как она гневается, чем как отчаивается.
- А я? – глухо спросил Шпрингер.
- Не думаю, - произнёс я.
- Вы тоже могли его спасти. – Она уставилась на меня. – Вы могли сказать, что обычай требует отпустить приговорённого на свободу…
- Я сказал правду, - прервал я её. – И это не я заказывал у нашего умелого палача из Альтенбурга верёвку, приносящую счастье .
- Знаете… - Она опустилась на кресло.
- Знаю. И в связи с этим также знаю, какой была третья причина. Жизнь человека в обмен на кусок верёвки с его виселицы – это интересная замена. Хотя признаю, вы могли иметь несколько больше милосердия в вашем сердце.
- И вы-ы-ы, - заикаясь, сказала она, - говорите о милосердии. Инквизитор! – Она выплюнула последнее слово, будто было проклятием. – Я покидаю этот проклятый город! – Она стукнула кулаком по поверхности стола, аж кувшин с вином опасно задрожал.
- Не советую, - сказал я. – Будете здесь или в ста милях отсюда, немного вам поможет. Но как я говорил: даже если мои подозрения подтвердятся, у вас будет время. Самое меньшее шесть дней
- Почему именно шесть дней? – спросил изумлённый Шпрингер.
Я встал.
- Не забудьте о пряничках, - наказал я ему. – Что касается вас, - я обратился к Рите, - советую найти священника и искренне исповедаться. А перед сном прочитать Розарий . Скорее всего, мало поможет, но всё-таки… А теперь простите, пойду поговорю с лекарями.

***
Останки Линде переправили в один из винных подвалов, и именно там собрались три лекаря, дабы провести тщательный осмотр тела. Не знаю, почему они выбрали именно подвал, поскольку было в нём темно, холодно и сыро. Холодно и сыро, это ещё никому не мешало, но темнота затрудняла исследование. Поэтому я велел прежде всего принести сколько возможно ламп и расставить из возле тела, лежащего на толстом, дубовом настиле.
- Можно поговорить с вами наедине, магистр? – обратился ко мне один из лекарей, когда слуги устанавливали лампы.
- Да, - ответил я и отошёл с ним в сторону.
- Не знаю, как это сказать… - Лекарь стиснул руки явно взволнованный. – Конечно, я могу ошибаться…
- Говорите смело, - произнёс я. – Любая гипотеза не хуже другой.
- Только это мистика… - Он поднял взгляд и посмотрел мне в глаза. Улыбнулся. – Ну да, я знаю, что вы ближе к подобным делам, но медицина это всё же наука…
- Мой дорогой доктор, - сказал я тихо, но категорично. - Не будем разговаривать о медицине, мистике и науке. Хотел бы услышать о твоих подозрениях.
- Я заметил следы на шее, - прошептал он. – Едва заметные посинения. Будто кто-то его душил. Но человеческие пальцы не оставляют таких следов. Это не кровоподтёки, а как бы лишь их…
- Тень, - закончил я за него и кивнул. – Называем это ведьминой меткой, доктор.
Он задрожал и в этот раз начал нервно дёргать свою седую, козлиную бородку.
- Знаю, - прошептал он ещё тише. – Я слышал об этом. Но ведь с научной точки…
- Спасибо, - сказал я и кивнул ему.
Я подошёл к телу, чтобы самому рассмотреть шею Линде. Ранее я не заметил следов, о которых говорил доктор, но в этом не было ничего удивительного. Ведьмина метка проявляется только через несколько часов после смерти. Но я был доволен, что мои неясные подозрения получали такое сильное подтверждение. Это не означало, что я был доволен возбуждением следствия и началом поисков колдуна или ведьмы, которые использовали магию, чтобы убить Линде.
Когда я подошёл к трупу, два остальных лекаря уступили мне место. Я взял в руку лампу и, обстоятельно светя себе, осмотрел тело. Я отнюдь не собирался ограничиваться шеей и исследовал тело от ногтей на ногах по самую кожу на голове. Это продолжалось достаточно долго, но кроме этих, напоминающих тени или лёгкие полоски пыли следов, я не нашёл ничего. Конечно, тело Линде было в прискорбном состоянии, но это следовало из нездорового образа жизни и старости, а не от внешних причин. Жёлтая, вся в складках кожа на животе, обвисшая, дряблая грудь, хрупкие, ломкие ногти, испорченные зубы, искривленные артритом стопы, жёлтые, с налившиеся кровью белки глаз… Да-а, Линде лишённый парчи, бархата и шелков, выглядел сейчас будто разбухшая, мёртвая рыба.
- Удар, - заявил безапелляционным тоном один из лекарей. – Как пить дать, удар.
- В самую точку, уважаемый профессор, - подтвердил другой лекарь. – Удар. – Он вознёс глаза к небу, а в этом случае скорее к кирпичному потолку. – Какая блестящий диагноз.
- И так именно запишем в протоколе, - решил я. – Поскольку никакая другая причина, кроме названной вами, учёные мужи, мне в голову не приходит.
Я вежливо с ними попрощался и моргнул третьему лекарю. Я был уверен, что своими подозрениями о ведьминой метке он не станет беспокоить коллег и никого другого, так как это могло повредить его репутации. А я мог лишь скорбеть о том, что некоторые, веря в мощь Сатаны, одновременно не верят, что Зло может обрести физическое проявление. К сожалению, это было распространённое мнение среди людей, занимающихся наукой, которые забыли о том, что кроме того, что телесно, существует и то, что духовно. А, кроме того, что материально, существует и то, что нематериально. Бургграф уже об этом знал.

***
- Колдун? Здесь? В Биррице? – Шпрингер не хотел верить своим ушам.
- А чем же этот город отличается от других? Его хранят особо сильные реликвии? А может горячая вера жителей? – Я позволил себе иронию.
- У нас есть реликвии, - сказал уязвлённым тоном Шпрингер. – Шип из Тернового Венца и обломок Сломанного Креста.
- Если собрать все части Креста, которые находятся в городах как реликвии, то оказалось бы, что нашего Господа распяли на каком-то деревянном гиганте. А Крест был невысоким, господин Шпрингер. Писание ясно гласит, что Иисус, дабы покарать грешников, сошёл с Креста. Не спрыгнул, а сошёл. Впрочем… - Я махнул рукой. – Неважно. Даже если бы вы вымостили все улицы святыми реликвиями, это бы вам немного помогло.
- Странные слова для магистра Инквизиции, - заметил советник бургграфа.
- Трезвые, холодные и разумные, - возразил я. – Ибо верю, что вы предпочитаете знать правду, и не хотите быть обманутым красивыми сказочками?
Он кашлянул что-то неразборчиво, а потом вытер лоб ладонью.
- Простите, магистр, - сказал он. – Сам уже не знаю, что делать. Я отправил вестника с письмом к господину прево, сообщая ему о несчастном случае, а пока я согласно закону исполняю здесь.., - он вдруг прервал. – Разве что вы захотите…
- О, нет! – Я поднял руку. – Не воспользуюсь авторитетом Инквизиции, поскольку, во-первых, мне пришлось бы позднее объясняться перед епископом, а, во-вторых, у меня нет на это желания. Однако могу обещать одно: мы поймаем колдуна или ведьму, кем бы они ни были. И сделаем это вполне деликатно, чтобы дело не вышло на свет божий. По крайней мере, до тех пор, пока не достигнем успеха.
Ведьме после первого убийства потребуется не менее трёх дней отдыха. Поэтому я мог сообщить Рите: с учётом того, что следующим будет палач, у неё есть шесть дней жизни.
Шпрингер закивал.
- Вот как! – Он хлопнул себя по лбу. – Я искренне надеюсь, что вам удастся сдержать зло, магистр.
- Однако я должен знать, кем был осуждённый? Кто его друзья? Семья? Знакомые?
Шпрингер был готов к разговору, так как имел с собой несколько страниц протоколов допроса насильника и убийцы.
- Угольд Плесень. Так его называли. – Он поднял на меня взгляд, слегка пожимая плечами, будто сам удивлялся этому прозвищу. – Сезонный работник. Нанимался на работу в поле, кузне, складах… Где только можно.
- Бродяга.
- Но работящий. Купец, у которого тот в последнее время работал, не мог им нахвалиться…
- Кто ж такой?
- Эрнст Шульмастер . – Шпрингеру пришлось заглянуть в документы, чтобы вспомнить. – У него лесопилки и склады с древесиной, здесь, в Биаррице и окрестностях. Богат, – причмокнул он.
- Ну что ж, придётся мне его навестить.
- Так думаете? – Шпрингер на это раз отвёл взгляд куда-то в сторону. – Мы совершили ошибку? Этот Плесень был невиновен?
- А как это меня касается? – Я пожал плечами. – Было совершено изнасилование и убийство, подозреваемого схватили, осудили и казнили. Закон восторжествовал. Я здесь, чтобы найти колдуна, господин Шпрингер, а не задумываться, совершил ли городской суд во главе с бургграфом ошибку, потому что хотели, во-первых, побыстрее похвалиться поимкой наводящего страх убийцы, а, во-вторых, увидеть в действии прославленного палача из Альтенбурга.
- Это не так, - прервал меня тихо Шпрингер. – Люди видели его ночью…
- Что вы не поняли в словах «а как это меня касается»? – спросил я язвительно. – Бургграф уже оправдывается перед нашим Отцом Небесным, а вы оправдывайтесь перед собственной совестью. Однако меня в это не вмешивайте. Скажите лучше, где живёт Шульмастер.

Домом купца Шульмастера было трёхэтажное, каменное здание, расположенное на окраинах Биаррица, недалеко от городской стены. Оно было окружёно немалой величины садом и мощным забором, ощетинившимся остриями. За забором сходило с ума несколько собак, и их яростный лай приветствовал меня, когда я ещё только подходил к воротам. Солнце заходило за моей спиной, поэтому стражнику, или скорее вооружённому обитой железом дубинкой слуге пришлось приставить руку ко лбу, чтобы рассмотреть меня.
- Чего хотите? - спросил не слишком дружелюбным тоном. – Господин, - добавил он через секунду, видимо, оценив взглядом мою одежду.
Конечно, я по-прежнему не надел официального наряда, но Шпрингер одолжил мне плащ, мало того, что удобный, он выглядел при этом вполне дорогим.
- Хочу увидеться с господином Шульмастером, - сказал я. – По рекомендации господина Шпрингера.
- Господин Шульмастер не принимает, - рявкнул слуга. – Приходите в другой раз или оставьте сообщение в конторе.
- Но это сообщение крайне доверительное и очень важное, - сказал я, приглушая голос и придавая ему просительное звучание. – Понятно, если вы являетесь доверенным другом господина Шульмастера, я мог бы передать его вам, а вы сами решите, что делать…
Слуга почувствовал себя приятно польщённым предположением, что он может дружить с самим начальником, а кроме того, как любого слугу его интересовали секреты, касающиеся хозяина. Поэтому он доверчиво приблизился к решётке, что свидетельствовало о том, что его простодушие было на голову выше ума.
Я схватил его за воротник так, что он ударился лицом о решётку. Пальцы левой руки я воткнул ему в глаза. Он завыл, но не мог двинуться. Собаки бесились за ограждением, скреблись о забор, но были не в силах до меня добраться.
- Послушай, скотина, - сказал я. – Или немедленно открываешь ворота, или вернёмся к разговору, когда у тебя будет только один глаз. Выбирай.
- О-оотпусти, - простонал он.
Не знаю, думал ли он, что я шучу, но похоже он ошибочно воспринял мои слова всего лишь в переносном смысле. Я надавил сильнее, и он завыл, заглушая своих собак.
- Открою! – зарыдал он.
Я несколько ослабил объятие и убрал пальцы от его глазных яблок. Он минуту моргал, а из-под его век текли слёзы. У него было исключительно глупая мина, но всё ещё два глаза. Опоздай он на пару секунд, мина была бы ещё глупее, но глаз только один.
- А собаки? – простонал он снова.
Мило, что этот человек беспокоился о безопасности вашего покорного слуги, но насчёт собак я не волновался. Сложил губы и свистнул. Это очень особенный свист, любезные мои, и обучение ему заняло у меня много времени. Но я ещё не встречал собаки, которая услышав этот пронзительный, плачущий звук, не поджала бы хвост и не удрала куда глаза глядят. Так и приключилось со сторожевыми псами, охраняющими дом Шульмастера. Через минуту я слышал лишь плачущее скуление издалека.
Привратнику после нескольких попыток удалось ввести ключ в замок и повернуть его. Он отворил ворота, а я проскользнул внутрь, продолжая держать служащего за воротник. Но он вёл себя спокойно, впрочем, я подозревал, что у него проблемы со зрением, и он, наконец, поверил, что неучтивое поведение может вознаградить его лишением симметрии зрительных органов.
- Ну так веди сейчас же к своему господину, - приказал я.
Он захныкал что-то неразборчиво, но я заключил, что он не имеет ничего против того, чтобы проводить меня к Шульмастеру. Мы пошли посыпанной гравием аллейкой, а я только сердечно взял его под руку, чтобы он случаем не захотел совершить какой-нибудь глупости. Собак, как вспоминал ранее, я не боялся, но на что мне стадо слуг, вооружённых вилами, кухонными ножами, топориками или лопатами, которое прибежало бы защищать своего господина? Конечно, ваш покорный слуга не боялся дворового сброда, но мне хотелось избежать всякого шума и беспорядков.
Наконец я без лишних церемоний попал к Шульмастеру, так как мой вынужденный провожатый был чрезвычайно вежлив и явно хотел как можно быстрее избавиться от моей компании. Хозяина я застал на кухне, у дубового стола, где он угощался жирной рулькой и хлебал пиво из большого кувшина. Рядом суетились две подсобницы, но ему это явно не мешало. Он даже хотел ущипнуть одну за зад, но увидел, что я стою на пороге, и остановил руку на полпути.
- Чёрт, а вы кто такой? – обратился он, и тон его вопроса был таким же грубым, как и сами слова.
- Я к вам от господина Шпрингера, - сказал я. – И думаю, будет лучше, если сообщу, кто я такой, когда мы останемся одни. Шульмастер разглядывал меня испытующе из-под сросшихся бровей, потом махнул рукой.
- Прочь, - приказал он подсобницам, а мне указал стул перед собой. – Садитесь, - произнёс. – Хотя знайте, непрошенный гость хуже заразы.
Я сел и подождал, пока прислуга выйдет из кухни, закрывая за собой дверь.
- Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, - сказал я тихо, поскольку был почти уверен, что женщины подслушивают под дверью.
Я заметил, что этот уверенный в себе, румяный человек потерял уверенность, а с его щёк пропал румянец. Он встал, с шумом отодвигая стул, и дёрнул дверь.
- Прочь! – гаркнул он кому-то, кого я не видел. – Если увижу вас здесь снова, то ноги из жопы повырываю.
Он вернулся, сопя от бешенства, и снова сел за стол.
- Может пива, магистр? – спросил он через минуту, а я покрутил головой.
- Знаете, о чём, а точнее о ком, я хочу поговорить, правда? О вашем работнике, Угольде, которого вчера повесили.
Он воткнул нож в особенно жирный кусок мяса и отрезал себе солидный ломоть. Если бы я сказал вам, любезные мои, что увидел облегчение на его лице, то погрешил бы против истины. Это лицо по-прежнему оставалось хмурым и угрюмым, но по просто неуловимому расслаблению мускулов я понял, что он ожидал чего-то худшего, а мои слова удивили его, но одновременно успокоили. Я не являюсь человеком, чрезмерно верящим в собственные способности и в пустой гордыне считающим себя знатоком человеческих характеров. Однако я был почти уверен, что в этом доме что-то произошло или же происходит, чего инквизитор не должен проворонить. И я собирался узнать, что это. Но пока мне нужны были сведения об Угольде Плесени.

- Я защищал его, - пробурчал он. – Говорите, что хотите, но не верю, что он убил этих девок.
- То есть, он был хорошим человеком?
- Хороший, плохой, - подал он плечами. – Кто его знает? Работал за двоих, а кошель с деньгами можно было положить рядом с ним, и не тронул бы. Я ему доверял. Я хотел, чтобы в будущем месяце он начал управлять одной из моих лесопилок. Знаете, помимо всего, он умел писать и читать…
- Имел семью? Друзей?
Шульмастер снова пожал плечами.
- Он был один как перст. Ни с кем не дружил. Даже не спал в людской, а лишь попросил место в каморке, где я раньше держал инструменты. Вполне неплохо там всё устроил. Это был чистый человек. Порядочный. И не пропустил ни одной мессы.
- То есть, его никто близко не знал? Только вы…
- Я? Что значит я? – Купец чуть ли не возмутился. – И что мог о нём знать?
- Однако вы хотели доверить ему лесопилку, - заметил я. - Вы всегда так доверяете незнакомым и неизвестным вам людям?
Он поднёс бокал с пивом к губам, явно затем, чтобы выиграть время.
- Сразу доверие, - сказал он, вытирая пену с седоватых усов. – Он мне нравился, поскольку был работящим. Надо вводит свежую кровь, вот что. Новая метла всегда лучше метёт, не считаете?
- Не слишком мне помогаете, - заметил я. – Что ж, может ваша семья или прислуга.
- Не вмешивайте в это мою семью! – Ого, пожалуй, я попал в его больное место. – Сделайте милость, - добавил он несколько вежливее. – Кроме того, я знаю свои права, - закончил он более твёрдым тоном.
- Это хорошо о вас говорит, - сказал я снисходительно. – Но я посетил вас как друг господина Шпрингера, желая ему и вам помочь в сложной ситуации. Вы собираетесь отвергнуть руку помощи доброжелательного к вам человека?
Мне не требовалось издеваться, иронизировать или использовать завуалированную угрозу. Я произнёс всё предложение спокойным, тихим голосом, но Шульмастер и так побледнел. Ха, это удивительно, как часто приходит слово «побледнел», когда я думаю о реакции беседующих со мной людей! Так или иначе, купец должен был понять, что сегодня я тут в частном порядке, исполняя миссию доброй воли, зато завтра… Кто знает?
- Как я могу вам помочь? – он почти простонал. – Не хочу, чтобы у вас создалось ошибочное представление… Я всегда ценил дружбу достойного господина Шпрингера, но сам не знаю…
- Послушайте, Шульмастер, - я обострил тон, так как этот человек таял в моих руках как воск. – Рано или поздно я дойду до истины. Я пока не хочу привлекать к этому авторитет Инквизиции, но если потребуется, вызову на допрос любого вашего домочадца. На официальный допрос, Шульмастер. А знаете, что люди, допрашиваемые инквизиторами, обретают просто сверхъестественное желание исповедаться. В своих грехах, чужих, и даже не совершённых. Вы меня хорошо понимаете?
Он усердно закивал. Перспектива официального следствия, касающегося дома и его домочадцев, несомненно его ужаснула. Неудивительно, поскольку ужаснула бы любого.
- Сделаю всё, что пожелаете, - произнёс он, опустив голову. – Но поверьте мне, я ничего не знаю. Если желаете, конечно можете осмотреть каморку Угольда.
К формулировкам «ничего не видел» или «ничего не знаю» я уже успел привыкнуть за мою долгую инквизиторскую карьеру. Не поверите, как часто люди пользуются этим затасканным выражением, хотя справедливости ради признаю, что иногда говорят правду.
Мы вышли из дома через заднюю дверь, и купец проводил меня к пристройке, прижавшейся к северной стене. Слово «каморка» здесь не совсем подходило, так как пристройка создавала вполне солидное впечатление, а щели между брёвнами были умело заткнуты соломенной паклей. Шульмастер осмотрелся по сторонам, потом вынул из кармана ключ и открыл замок. Толкнул дверь. Мы вошли в темноту, и купец тихо выругался, ибо споткнулся обо что-то, но сразу же высек огонь и зажёг лампу.

Внутри каморка делилась на два небольших помещения. В первом стоял стол с кривыми ногами и на редкость исцарапанной, почерневшей поверхностью, в другом я увидел набитый соломой матрас и сундук из такого же тёмного дерева. В углу находился небольшой очаг с дымоходом, выходящим наружу.
- Мы ничего здесь не трогали, - сказал Шульмастер.
Я взял в руку порванную тряпку, лежащую прямо возле постели. Рассмотрел её внимательно, а потом вынул из-за пазухи кусок материи, в которую был обёрнут камень, что влетел в бальный зал во время приёма, устроенного бургграфом. Сложно было не заметить, что оба кусочка идеально подходят друг другу.
- Ха, - сказал я.
Я подошёл к сундуку (увидел, что замок был выломан) и открыл крышку. Потом выбросил всё содержимое на пол. Я нашёл старый кафтан, шерстяной плащ с заштопанными рукавами, складной нож с деревянной рукоятью, одну медную серьгу и разноцветный платок.
- Носил серьги и разноцветные платки на голове? – спросил я. – Интересно…
Купец почесал голову.
- Трудно сказать, - ответил он.
- Значит сюда приходила женщина, - произнёс я. – Может кто-то из прислуги? А может приводил кого-то, кого не знаете?
- А может это память о ком-то? Или подарок, который не успел отдать?
- Особенно эта одна серьга, - сказал я.
Он посмотрел на меня, будто не услышал иронии в последнем предложении, и снова почесал свою голову. Неужто ему так докучали вши? А может чесание ускоряло его мыслительные процессы? В любом случае, не знаю почему, но меня раздражал этот жест.
- Ну хорошо, - вздохнул я. – Я рад, господин Шульмастер, что вы показали мне всё это. Думаю, что кто-то, женщина, понятное дело, в большой спешке покинула это место…
- Кая, - прошептал он.
- Что такое?
- Горничная, - объяснил он. – Конечно, это горничная! Исчезла через день после экзекуции, но я думал, что сбежала, так как… - Он посмотрел на меня и махнул рукой. – Знаете, эти самые, мужские дела.
- Забрала что-нибудь?
- Не заметил, - он явно помрачнел. – В таком доме как мой, каждый день нелегко понять, не пропало ли что.
- Знаю одного ловкача в рисовании вывесок. Пришлю его к вам, а вы опишите ему девушку, как сможете точно.
Наброски и портреты разыскиваемых не раз и не два помогали нам во время следствия. Каждый отдел Инквизиции имел картотеку подозреваемых в преступлениях или преступников. Не только затем, чтобы их могли узнать сами инквизиторы, но чтобы показывать их лицам, допрашиваемых во время расследований, проводившихся совершенно по другим делам. И часто подобные меры приносили практические результаты. Хотя, конечно, мы старались использовать помощь профессиональных художников, а не мазил трактирных вывесок. Но на безрыбье и рак рыба.
Мы вышли из каморки, и Шульмастер захлопнул за нами дверцу.
- Человек не знает ни дня, ни часа , - произнёс он наставительно.
- Святая истина, - ответил я.
Он проводил меня до самых ворот и попрощался пожатием руки.
- Ага, ещё одно, - вспомнил я, уходя. – Вы можете мне посоветовать хорошего врача? Лекари святой памяти господина бургграфа не слишком пришлись мне по вкусу, а мне надо посоветоваться с хорошим доктором по одному деликатному вопросу.
- Гм, даже не знаю. - Он снова почесал голову и задумался на минуту. – Помимо тех дворцовых, можете спросить доктора Корнвалиса. Или Теофила Кузена. Или Ремигиуша Хазельбрандта. Никто другой мне в голову не приходит.
- Огромное вам спасибо, - я кивнул ему вежливо и ушёл.
Спиной я чувствовал его испытующий взгляд и раздумывал, видит ли Шульмастер уже расставленную западню. Но я также знал, что всё может быть лишь плодом воображения вашего покорного слуги, который слишком часто грешит недостатком доверия по отношению к ближним.

- Господин Шпрингер, - обратился я к нему. – Если бы вы пожелали посоветовать мне опытного лекаря, но никого из тех трёх, кто осматривал господина бургграфа, то кого бы выбрали? - Лекаря? – спросил он несколько подозрительно и нахмурил брови. – Плохо себя чувствуете? - Оставим в покое моё самочувствие, - ответил я пренебрежительно. – Итак? - Доктор Корнвалис, - произнёс он, задумчиво теребя губу. – Хазельбрандт Ремигиуш, Кузен Теофил, - он на миг прервался. – Но прежде всего, Паллак Гвидиуш. О, да, - просиял он. – Это лекарь хоть куда. Вот только он уже редко практикует. - Лечит горожан? - Лечит ли? Магистр Маддердин, они бы его замучили, позволь он им это. Прославился несколькими чудесными исцелениями… - Много берёт? - Удивительно мало. По крайней мере, с бедных, ибо насколько знаю, богатых мог отрясти как грушу. - Порядочный человек, - заметил я. - Мало уже таких осталось, - признал Шпрингер. – Дам вам слугу, чтобы проводил до дома доктора, если пожелаете… - Буду благодарен, - ответил я. Гвидиуш Паллак жил в солидном каменном доме недалеко от рынка. Чтобы войти в его жилище, следовало пройти через аптеку, занимающую первый этаж здания. Аптекарь правда попытался объяснить, что доктор никого не принимает, но я вступил на лестницу, не обращая внимания на уговоры. Постучал молоточком. Раз, второй и третий. Вздохнул и пнул в дверь носком сапога. Загрохотало и только это принесло нужный эффект. Сначала я услышал шаркающие шаги, а потом кто-то отозвался старческим дискантом. - Что там? Не принимаю! Идите отсюда! - Хочу увидеться с доктором Паллаком, - сказал я из-за закрытых дверей. - Что? Что хотите видеть? О, меч Господа! Достопочтенный доктор вдобавок недослышит. Я заметил, что из темноты, с низу лестницы за мной наблюдает аптекарский подмастерье. - Хочу повидаться с доктором Паллаком! – почти крикнул я, надеясь, что на этот раз глуховатый старик по ту сторону двери меня услышит. - Идите отсюда! – Лишь донеслось до меня спустя минуту тишины, после чего я снова услышал шаркающие шаги. На этот раз они удалялись. Я ударил кулаками по дереву, так что грохот разнёсся по всему коридору. Шаги опять зашаркали в сторону двери. - Вызову стражу, - пригрозил старик из-за двери. - Что мне дадите, если скажу, что сделать, чтобы попасть к нему? – зашептал из темноты аптекарский подмастерье. Я залез в карман, нащупал тригрошик и бросил ему. Он поймал монету на лету, дыхнул на неё и спрятал за пазуху. - Скажите, что у вас вести о Хелене, - засмеялся он и исчез в низу лестницы. Что ж, попробовать не помешает, я лишь надеялся, что не стал жертвой детской шалости. - Хелена! – рявкнул я двери. – Хотите узнать о ней кое-что? - Хелена? – заскрипел старик. – Говорите! Я не отзывался. - Вы там? Хорошо, хорошо, открываю. – Лязгнули отодвигаемые засовы. Когда дверь открылась, в свете, доходящем из глубины комнат, я увидел высокого, худого старика. Одет он был в белое одеяние до самого пола, ночной колпак, хвост которого свисал ему на плечо, и пулены с затейливо изогнутыми носками. - Доктор Паллак? – спросил я и втолкнул его внутрь. В жилище воняло лекарствами и застарелой мочой. - Что вы знаете о Хелене? – спросил он подозрительно. Я захлопнул дверь и задвинул засовы. - Может войдём внутрь?

Он окинул меня оценивающим взглядом и нехотя кивнул. Потащился в сторону комнаты, изнутри которой доходил свет лампы. Он рухнул на разворошенную постель и указал мне место на хромом табурете, у которого вместо четвёртой ноги был подложен кирпич. Я поискал глазами другое место для сидения, а когда его не увидел, опёрся о стену. Дом лекаря состоял не только из этой комнаты, поскольку я увидел возле кровати закрытую дверь, но старик явно не собирался меня туда приглашать. Зато в спальне царил страшный беспорядок. На кровати были серые от грязи простыни и одеяло с вылезшими пучками перьев, под деревянной рамой стоял немалой величины оловянный ночной горшок (судя по запаху, был не пустым), а на полу были разбросаны осколки разбитой посуды, куски угля, и даже проржавевший дуршлаг и миска с какой-то красной жижей, в которой плавали трупы жирных мук. - Говорите-ка, - ойкнул он и помассировал себе локоть. – Проклятая подагра. - Не знаю вашей Хелены и даже не представляю, кто это, - сказал я открыто. – Я пришёл по другому делу. – На его лице мелькнула гримаса то ли разочарования, то ли злости. – Хочу узнать, вы лечили кого-нибудь в доме купца Шульмастера? - А ваше какое дело? – рявкнул он. – Являетесь ко мне непрошенным ночью, чуть дверь не выломали… - Меня прислал господин Шпрингер из замка, - объяснил я. – И отвечайте, пожалуйста, иначе вызову вас на официальный допрос. - И кто ж вы такой, что… - Меня зовут Мордимер Маддердин, - твёрдо произнёс я. – Являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. А сейчас у вас есть желание позвать стражу? Он смотрел на меня с минуту прищуренными глазами, а потом его лицо сморщилось. Он фыркнул, брызнул фонтаном слюны и захихикал с разинутым ртом. - Инквизитор, - прыснул он. – Вот тебе на. Люди в целом не встречают мои визиты смехом, разве что это нервный смех, полный беспокойства, или должный скрыть настоящие чувства навещаемого. Однако старик хихикал явно искренне. - Я рад, что вас развеселил, - сказал я тёплым тоном. - Не принимайте это на свой счёт. – Он махнул рукой. – Может… - Он осмотрелся по комнате, как бы раздумывая, что мне предложить, но в результате ничего не нашёл и махнул рукой повторно. - Итак? – подсказал я. – Шульмастер? - Бывал, бывал. – Он поудобнее разместился на подушках и вытянул худые, отмеченные голубыми венами ноги. – Снимите мне, пожалуйста, пулены, - добавил он. – Мне тяжело нагибаться. Я вздохнул и исполнил его желание. Он зашевелил искривленными пальцами. - Сразу легче, - пробормотал он. – У Шульмастера болела дочка, - объяснил он. – Но иногда даже медицинский гений немногим может помочь. Ибо, видите ли, медицина… - Он поднял указательный палец и явно готовился к какому-то выступлению. - Чем болела? – прервал я его. Он фыркнул недовольно и засмотрелся в какую-то точку над моей головой. - Обмороки, - произнёс он. – Общая слабость организма, нежелание есть. Впадала в сон, напоминающий летаргический. Потом даже не вставала с постели. Жаль девушку, так как она единственная дочь, и старый хотел удачно выдать её замуж. Он закашлял, харкнул и сплюнул в сторону ночного горшка. Не попал, и жёлто-коричневая мокрота прилипла к металлической ручке. - Вы поставили диагноз? – спросил я. - Ха, даже много диагнозов! – он почти крикнул шутливым тоном. – Жаль только, что ни один не был верным. Ну я и перестал её лечить, видя, что толку от меня нет. - Не чувствуете ответственности за пациента? - О какой ответственности врача за пациента может идти речь? Кроме, разумеется, моральной? – возмутился он. – Но неучи и профаны желают иметь право обвинять нас, опытных лекарей, в недостаточном мастерстве. Операция может удаться или нет, а простонародью нельзя судить, «что могло бы быть, если бы». Поверьте мне, - он покачал пальцем, - на слово, что даже через сотни лет ничего не изменится. Поскольку именно доктор является господином жизни и смерти, и руки прочь кого-либо от суда над ним.

- Только Бог Всемогущий является господином жизни и смерти, - тихо сказал я. – Не забывайте об этом, будьте добры. Мне были отвратительны его убеждения, и я мог лишь утешаться тем, что они также были отвратительны сильным мира сего. Не раз и не два слышали о лекаре, выпоротом или даже повешенном своим могущественным пациентом, и следует признать, что именно такое поведение приводило остальной врачебный сброд к некоторой трезвости взглядов. Поскольку по отношению к врачам следует использовать на смену кнут или ещё больше кнута. Только тогда их можно склонить к постановке правильных диагнозов и проведению операций со вниманием. Впрочем, бывают исключения, но… - Я-я-я, - стал заикаться он. – Конечно, я ни в чём не хотел проявить неуважения к религии… - Хотеть, это уж так, как проявить, - сказал я мягко. – Ибо в этом случае намерение и поступок суть одно. Но вернёмся к девушке… - Так точно, господин Маддердин. Однако может присядете? Паллак как-то явно присмирел, а я только покрутил головой отрицательно, не желая проверять прочность поломанного табурета. - Я только хотел сказать, - продолжил он немного погодя. – Что современная медицина была бессильна против болезни этого ребёнка. Никакие отвары, микстуры, мази, порошки и таблетки не помогали. И поверьте мне, я попробовал их много. - Догадываюсь, - Я покачал головой, сочувствуя бедной девушке, ставшей объектом медицинских экспериментов. – Сколько ей было лет, когда это началось? Он начал что-то подсчитывать, помогая себе пальцами. Беззвучно пошевелил губами, сам себе поддакнул и наконец громко сказал. - Тринадцать. Я покачал головой, поскольку всё сходилось. В возрасте двенадцати, тринадцати или четырнадцати лет большинство девочек входят в женский возраст со всеми физическими проявлениями этих изменений. Именно тогда у некоторых обнаруживались некие способности. А говоря точнее, некое проклятие, против которого не было действенного лекарства. Кроме самого радикального из решений. - Спасибо, - сказал я и кивнул ему. - Надеюсь, что вам помог, - крикнул он, когда я выходил. Я кивнул сам себе и открыл дверь. У меня уже была конкретика, которая нуждалась лишь в наглядном подтверждении.

***
В дом Шульмастера я собрался точно на третий день после смерти господина бургграфа. Если у моей концепции был смысл, то дочка купца как раз должна лежать без сознания в постели, в близком к летаргии сне.
Сегодня страж при воротах (а волей судьбы это был тот же человек, что и в последний раз) начал торопливо открывать калитку, как только увидел, что я подхожу. Я улыбнулся ему и одарил тригрошиком, который он принял с глубоким поклоном.
- Уже веду вашу вельможность. Уже, уже, уже прямо сейчас…
Владельца складов древесины и лесопилок я нашёл на этот раз не в кухне, а в богато устроенных апартаментах на первом этаже дома. Сидел за огромным, дубовым письменным столом и что-то записывал на пергаменте. Перед ним были разложены счётные книги. Он нахмурил брови, когда увидел меня.
- Здравствуйте, - произнёс он очень сдержанным тоном. – Простите, но я крайне занят.
Я пододвинул себе стул, поскольку раз он не был достаточно вежлив, чтобы мне его предложить, пришлось обслуживать себя самому. Сел напротив.
- Ничего, - возразил я. – Счета подождут.

- Раз так говорите… - Он тяжело осел на стуле, не сводя с меня взгляда. – Чем могу вам служить?
- Уважаемый господин Шульмастер, если можно мне так обращаться, - начал я. – Ваша хитрость наполнила меня уважением.
- Что такое? – Он снова нахмурил брови. На этот раз так сильно, что они соединились у него в толстую букву V над носом.
- Вам почти удалось провести меня, - я развёл руками. – Эти следы от женщины, не слишком бросающиеся в глаза, но всё-таки достаточно заметные, чтобы я их нашёл… Нашёл и начал искать ветра в поле. Ну и сказочка о побеге горничной. Что вы с ней сделали? Отослали куда-нибудь? Убили и похоронили? Утопили в реке? Действительно искренне поздравляю.
- По-прежнему не понимаю, о чём говорите, магистр. – Он сгорбился и сложил ладони на столе. Даже пальцы у него не задрожали.
- Меня уже не удивляет, что вы являетесь одним из самых больших владельцев лесопилок и складов с древесиной. Мне прямо жаль, что вы не стали делать карьеру в Хезе.
- Как-то справляюсь, – буркнул он. – И мне хорошо здесь, где я есть.
- Только вы совершили одну ошибку, - сказал я. – Но прежде чем мы к ней перейдём, я расскажу вам одну сказочку. Вы любите сказочки, Шульмастер?
Он смотрел на меня насупленным, мрачным взглядом, но даже не думал отозваться
- Так вот, в маленьком городке украли из церкви золотую дароносицу . Никак не могли найти виновного, пока не прибыл один скромный человек с некоторой врождённой сообразительностью. Ключарю, которого подозревали в краже, он велел провести его по городу и показать улицы и дома.
Шульмастер слушал с неподвижным лицом.
После этой столь приятной прогулки и расспросов других жителей приезжий сориентировался, что ключарь не показал ему только одну-единственную улицу. Улицу, на которой жила его кузина. В доме которой, после интенсивных поисков, нашли что? Золотую дароносицу из церкви. Ворам отрубили святотатственные кисти рук и повесили их на городской заставе, так что всё закончилось счастливо. Вы знаете, для чего я это всё говорю, правда? Когда я спрашивал об известных докторах, надо было сообщить имя Гвидиуша Паллака, который так часто навещал ваш дом… А вы назвали всех, но только не его. Да-ааа, а я между тем мило посудачил со старым господином…
Сейчас уже пальцы купца явно задрожали, а по лицу пробежала гримаса страха.
- Кому вы оставите состояние? – вежливо спросил я. – Принимая, разумеется, что инквизиторский суд окажется настолько милосердным, что его не конфискует? Дочке, ведь, нет, по очевидной причине…
Я знал, что в молодости Шульмастер был лесорубом. Всё-таки, у него были здоровенные плечища, а кулаки как буханки хлеба (знаю, что преувеличиваю, но ведь фраза «кулаки как большие булки» звучит слишком смешно). Однако неужели он думал, что стареющий купец может представлять угрозу выученному инквизитору? Прежде чем он смог броситься на меня, я схватил лежащий за моей спиной нож для резки хлеба и прибил кисть его левой руки к столу . Он крикнул и схватил ручку ножа правой рукой, но тогда я ударил его кулаком в основание носа. Его зрачки закатились внутрь черепа, и он свалился на пол. Остриё ножа разодрало ему кисть, так что она была разрезана пополам между указательным и средним пальцами. Я подошёл, несколькими пинками перевернул его на живот и связал ему руки за спиной.
Я не думал, что кто-то слышал крик и грохот падающего тела, ибо насколько я заметил, прислуги поблизости не было, когда входил в его покои. Я знал, что после удара в основание носа он не скоро придёт в себя, но на всякий случай собрал кучу тряпок и засунул ему в рот, крепко потом привязав этот импровизированный кляп. Я лишь надеялся, что у него нет насморка, и он может дышать носом, поскольку искренне желал, чтобы он смог принять участие в процессе. Не говоря уже о том, что если бы он задохнулся, я сам бы себя отругал за вопиющий недостаток профессионализма.
Я раздумывал, имела ли шанс на удачу затея Шульмастера. Несомненно, если бы речь шла о городской или Разбойной страже. Они бы живо понеслись галопом за горничной Каей, которая уже несомненно наблюдала за угрями со дна. Мне же приходилось искать другие решения, несмотря на то, что купец был достаточно смекалистым, чтобы не выгораживать себя в моих глазах. Он ведь явно подводил к тому, что это его горничная могла навести чары и отомстить за несправедливую смерть любовника. Но, между нами говоря, ему немногое грозило за то, что кто-то из его домочадцев занимался тёмным искусством. Инквизиция много лет уже не была слишком радикальной в работе как раньше, и не думаю, чтобы Шульмастеру грозило что-то большее, чем церковное покаяние за то, что бездействием допустил настолько недостойные действия в собственном доме.
Сейчас меня ожидала лишь прогулка в спальню болезненной дочки Шульмастера. Я знал, что за болезнь её мучает и собирался помочь ей решительно и окончательно победить этот недуг.