На моём пути стоял не кто иной, как борец Финнеас. Он бдел у двери в спальню и как только услышал шаги, встал готовый к схватке. На этот раз он не был полуобнажённым и намазанным маслом, а одетым в простой, рабочий кафтан. На кулаках были кожаные ленты, ощетинившиеся железными шипами. Он мерзко улыбнулся, и его идущий от уха до рта шрам передвинулся. - И что, красавчик? – спросил я. – Собираешься меня остановить? Он улыбнулся ещё шире, но ничего не сказал. - Я милосердный человек, - произнёс я. - Люблю совершать добрые поступки. И поэтому дам тебе спокойно уйти, хотя ты совершил ошибку и проявил легкомыслие, вставая на моём пути. По-прежнему без слов он сделал шаг в мою сторону. Что же, я счёл, что он не заинтересовался предложением, поэтому бросил в него ножом, спрятанным в рукаве мантии. Он с грохотом свалился на пол. И с глупым выражением лица. И с открытым ртом, откуда тянулась струйка крови. Я подошёл, выдернул из его шеи остриё, а потом вытер его о собственный кафтан борца. Я любил этот нож, он был по руке, хорошо сбалансирован, и я не собирался с ним расставаться. Финнеас всё ещё жил, но тщетно пытался вздохнуть, смотря на меня вытаращенными глазами, а пальцами скребя доски пола. Я знал, что он уже готовится к переходу на ту сторону, поэтому оставил его в покое и нажал ручку двери, ведущей в спальню дочки Шульмастера. Мне не было нужды убивать Финнеаса. Я мог его оглушить или ранить. Но, во-первых, не люблю оставлять за спиной людей, которые могут прийти в себя и появиться в самый неожиданный момент. Тем более, что я отдавал себе отчёт, что вскоре стану безоружным, будто новорождённый котёнок. Во-вторых, я лояльно и великодушно предостерёг Финнеаса, давая ему шанс уйти, но он предпочёл начать потасовку. И, наконец, в-третьих, я не забыл, что из-за него проиграл сто крон в пари со Шпрингером. Может здесь и не совсем вина самого борца, но я не мог избавиться от чувства в некотором роде инстинктивной, хотя несомненно достойной сожаления, неприязни. Я вошёл в маленькую комнатку, в которой на кровати лежала шестнадцатилетняя на вид девушка с худощавым личиком и жидкими волосами. Я сел на стул напротив и присмотрелся к её бледному, осунувшемуся лицу. Жёлтые волосы слиплись в сосульки, а скуловые кости, казалось, пробьют пергаментную кожу. Хрупкие ладони лежали на постели будто крылья мёртвой птицы. Каждый человек, даже спящий самым крепким и самым спокойным сном, совершает какие-то жесты или движения. Временами у него дрогнет веко, задрожат губы, он чмокнет или оближет губы, глубже вздохнёт, пошевелит пальцами. Тем временем девушка выглядела мёртвой. Однако без всякого сомнения мёртвой не была. Я приставил к её губам полированный, серебряный кубок и увидел, что поверхность металла запотела. Она жила и дышала, хотя это дыхание было едва заметным. - Ну что ж, малышка, - сказал я больше себе, чем ей. – Ты в дороге, а я сделаю всё, чтобы ты никогда с неё не вернулась. Конечно, вот она лежала передо мной совершенно беззащитной, и я мог убить её тело, сжечь его, как-нибудь уничтожить. Но это было бы неправильным решением. Странствующий дух младшей Шульмастеровой тотчас бы сориентировался, что тело, в которое ему возвращаться, оказалось в опасности. Скорее всего, он бы не успел вернуться и его защитить, но мог бы проникнуть в другого человека. В кого-то слабого, больного или пьяного. В кого-то неготового сопротивляться. И завладел бы этим телом, уничтожая душу жертвы. Я не мог этого допустить. Было только одно-единственное спасение. Возвращающийся дух девушки не должен попасть в её тело. Тогда он будет блуждать, искать, всё больше ослабевая и сильнее отчаиваясь, пока не ослабнет и не исчезнет где-то в мрачной пустоте, возможно становясь кормом для других, более могущественных созданий. В любом случае, он никогда не решиться завладеть кем-то другим, пока у него будет пусть самая слабая надежда найти собственное тело. Сам метод борьбы с так называемыми «странствующими ведьмами» был известен издавна. Но применяли его неохотно. Обычно инквизиторы предпочитали уничтожать тело ведьмы, рассчитывая, что у неё будут проблемы с овладением кем-то, или же это овладение принесёт ей проблемы. Конечно, дух мог попробовать напасть на инквизитора, но мы знали способ защиты от «ведьминой метки», поэтому не боялись его. Однако сложно было не заметить, что такое решение было несколько половинчатым. Уничтожение внешней оболочки не уничтожало самого зла, которое таилось в душе, а не в теле. Поэтому я решил выбрать более трудный путь. И что там говорить, любезные мои, значительно более болезненный для вашего покорного слуги.

Я отодвинул стул и стал на колени на пол, прямо возле кровати. Сложил руки для молитвы и глубоко вздохнул. – Отче наш, – начал я, – сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя как на небе, так и на земле. Я закрыл глаза и мало-помалу чувствовал, что на меня нисходит Сила. Несмотря на зажмуренные, аж до боли, веки, я начинал видеть. Стены комнаты светились обжигающим багрянцем. Этот багрянец выползал также из меня и окутывал тело девушки огненным саваном. – Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и дай нам также силы, дабы не прощали мы должникам нашим. Я уже не видел лежащего на кровати белого, девичьего тела. В брызгах багрянца, как сквозь туман, я различал извивающийся мрачный силуэт. Вся картинка мигала, тряслась и изменялась, но я знал, что должен выдержать. Помимо всего, как обычно появилась сестра молитвы – боль. Как обычно он пришла в самый неожиданный момент. Как обычно тогда, когда у меня зарождалась надежда, что на этот раз боль меня минует. Как обычно она вошла в меня, будто галера с поднятыми багряными парусами. Была такой сильной, что у меня едва не остановилось дыхание, и я чуть не прервал молиться. Казалось, она достигала до каждого закутка моего тела, разрывая их в клочки. Тошнота ударяла волнами, приносимыми выбросами боли. – И позволь нам дать отпор искушению, а зло пусть пресмыкается в прахе у ног наших. Аминь .– простонал я. Боль уже не била волнами. Она не прекращалась и усиливалась. Каждую минуту мне казалось, что ужаснее быть не может, но она – вопреки всем надеждам – становилась ещё огромнее. Кровать, на которой лежала девушка, была окружена огненнокрасным свечением. Но рядом, надо мной и вокруг меня, появились странные фигуры. Я старался не концентрировать на них взгляда. Я хорошо знал, что если всмотрюсь в какой-нибудь элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее буду пытаться его разглядеть, тем быстрее она расплывётся и исчезнет. Образы проплывали сквозь меня, а я продолжал молиться и временами видел себя самого, будто наблюдал сверху тёмную, коленопреклонённую фигуру, пульсирующую багрянцем боли. - Отче наш.., - я начал снова, хотя молитва не приносила облегчения, а лишь усиливала разрывающую боль. Я забылся в страданиях. В какой-то момент, слава Богу, боль перестала нарастать, и от того, что она продолжалась на том же уровне, казалось, становится легче, хоть этот уровень не вообразить и не описать. Мне пришлось троекратно повторить молитву, прежде чем я увидел, как пламенные языки, окружающие кровать, крепнут во что-то, что напоминало сверкающий, ядовито красный, но вместе с тем почти прозрачный камень. Сейчас ведьма была уже окружена святой аурой, которая не позволит её духу добраться до покинутого тела или почувствовать его. Я также заметил пульсирующую, жёлтую ниточку, идущую изо рта девушки куда-то в неверную темноту. Я направил мысль и взор вслед за этой нитью и вдруг, меня будто толкнула сила великана, я оказался над Биаррицем, наблюдая чёрный, свитый из густого дыма силуэт, из которого исходили чистое зло и ненависть. В этом мрачном тумане я также видел окончание жёлтой нити. Но надо было возвращаться. Меня занесло слишком далеко и я знал, что мне нельзя смотреть в сторону кружащихся недалеко существ, которых невозможно описать словами. Эти чудовища, без выраженной формы и цвета, поднимались над землёй, лениво плывя в воздухе. Каждый, даже самый краткий взгляд в их сторону рождал ужас, преодолеть который мне позволяла только молитва. Я молился, и мне казалось, что я уже весь слеплен из одной боли. Но если бы я прервал литанию именно в этот момент, кто знает, не оказался бы я в поле зрения этих бесформенных монстров. А одна мысль, что кто-то из них мог бы посмотреть на меня, вызывала приступ паники. Хватило одного желания вернуться, чтобы я снова оказался в комнате девушки. Багряная аура около её кровати сгустилась так сильно, что я знал – молитву можно прервать. - Аминь, - сказал я, открывая глаза. Я снова видел лишь бледную, исхудавшую девушку, лежащую в белой постели. Призраки, кошмары и цвета исчезли. Также исчезла боль. Осталась только нечеловеческая усталость, такая сильная, что я был не в состоянии встать с колен, и упал, ударяясь головой о деревянный пол. Меня вырвало под себя. Раз, второй и третий. Меня рвало так долго, пока не пошла одна желчь, оставляя горький, жгучий привкус в горле и на языке. А потом у меня не было сил даже двинуться, и я свернулся в клубок в собственной рвоте. Обхватил колена руками и, несмотря на пронзительный холод, заснул.

*** Мы сидели в покоях Шпрингера, и я сказал ему, что сделал, и объяснил, что требует от меня инквизиторский долг. - Мордимер, вы знаете, что будет.., - тихо сказал Шпрингер. - Будет закон и справедливость, - ответил я. – Исполнится Божья воля. - Какой ценой? – горько спросил он. – Вы разумный человек и знаете, что когда Инквизиция возьмётся за Биарриц, немного от нас останется. Он преувеличивал. Но обычные люди всегда преувеличивают, когда говорят о Святой Службе и её тяжком долге. Да, допросы, следствие, расследования – неприятная вещь, тем более, что не все братья способны отсеять зёрна от плевел. Но мы были уже далеки от времён ошибок и извращений, когда целые города пустели под напором жара инквизиторских сердец. - Вы мне нравитесь, Шпрингер, - сказал я. – На самом деле. А тут нет ничего личного. Это только служебный долг. Вы требуете от меня, дабы я утаил, что дочь одного из самых уважаемых купцов города была ведьмой? Задайте себе вопрос: у кого она научилась тёмному искусству? Кто ей помогал? Кто её защищал? Кто согрешил деянием, а кто недосмотром? Не считаете, что долг каждого человека, любящего Господа, это найти ответ? Он низко опустил голову, и его руки дрожали, когда он положил их на стол. - А если никто? Вы сами говорили, что это может быть врождённой способностью… - Может да, может нет, - оборвал я его. – И как раз это следует установить. - Вы знаете, что мне не в чем себя упрекнуть, - сказал он. – Но мне жаль город. Всё уже будет не так, как раньше, когда закончатся процессы. - Это правда. – Согласился я с такой постановкой вопроса. - Граждане Биаррица… - Он всё время смотрел на свои руки. – Несомненно были бы готовы на большие жертвы, лишь бы только их не коснулось несчастье. - Насколько большие? – спросил я, поскольку меня интересовала степень решимости почтенных горожан. - Думаю, что человек, который бы отменил катаклизм, мог бы рассчитывать на многое. – Он поднял голову и посмотрел на меня. – Может даже на двадцать тысяч крон? Я покачал головой. Это была огромная сумма. Просто невообразимая для вашего покорного слуги. Тем более, что в процессе торгов её можно было удвоить. Это количество могло превратиться в дом в Хезе и достойное сельское владение. Но идеи нельзя купить за деньги. Ваш покорный слуга всегда был лишь простодушным, наивным человеком, не справляющимся с тяготами повседневной жизни. Даже если весь оркестр фальшивил, я старался играть чисто, так, как эту чистоту понимал своим скудным умом. - Я не слышал этих слов, господин Шпрингер, - сказал я. – Не ухудшайте своей ситуации, делая недостойное предложение. Несчастья в этом городе начались тогда, когда кто-то начал заниматься чёрной магией. Сейчас для вас наступает время очищения. Может болезненное, но спасительное. Поймёте это когда-нибудь. И уже не будете путать лекарство с болезнью. Он покачал головой неубеждённый, а потом встал. Сгорбившийся, с посеревшим от печали лицом. - Я знал вас столько лет и думал, что вы добрый человек, хотя и инквизитор. - Я не добрый человек, - возразил я. – Я слуга Божий, молот ведьм и меч в руке Ангелов. Вы это должны знать, господин Шпрингер. Вы всегда это должны знать. Он долго на меня смотрел, а потом повернулся и вышел из покоев, тихо закрывая за собой двери. Я зал кубок с вином и подошёл к окну. Со второго этажа открывался вид на Биарриц: дома, улицы, сады. Я смотрел на всё это с печалью, хотя в отличие от Шпрингера у меня была надежда, что немногое тут изменится, даже когда прибудут инквизиторы. Я был более чем уверен, что у дочки Шульмастера был врождённый талант, силе которого она не до конца отдавала себе отчёт. Но также не оставалось сомнений, что купец знал о её выходках, но несмотря на это не решился поступить как добрый христианин. Ведь Писание гласит ясно: И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя . Младшая Шульмастерова убила Линде, используя тёмное искусство. Почему она так поступила? Что ж, выясним это в процессе производства. Может любила Угольда Плесьняка? Может между этим человеком и слабенькой, болезненной девушкой протянулась какая-то нить понимания? Ба, может у неё были доказательства его невинности, и она не могла согласиться с несправедливостью приговора? Кто это сейчас знает и кого это на самом деле волнует? Я вздохнул от собственных мыслей, допил вино и вознёс короткую молитву к Богу, благодаря Его, что в своей неизмеримой милости снова дал мне возможность послужить добру и закону, а также совершить правильный выбор.

Эпилог Мне лишь осталось закончить одно дело. Так, просто мелкая зловредность, может и недостойная моей профессии, но от которой я был не состоянии отказаться. Днём раньше я велел вызвать одного человека, о котором знал, что он как раз пребывает в Биаррице. Это был мужчина с меткой, острой шуткой и слишком длинным языком, а я некогда спас этот язык от отрезания. В связи с этим у него был передо мной неоплаченный долг благодарности, и сейчас я решил взыскать этот долг. Тем более, что я был уверен: он поможет мне не только по принуждению, но также из внутреннего убеждения, и будет доволен шуткой, которую мы собирались выкинуть общими усилиями. Вечером я ждал в своих покоях Риту и лениво попивал чуть слишком сладкое вино из запасов бургграфа. Я услышал стук и задул свечи, оставляя только один трёхрожковый подсвечник на секретере под зеркалом. Открыл дверь. - Пришла тебя поблагодарить, Мордимер. – Рита стояла на пороге, и в её голосе я ясно услышал нотку заигрывания. – В конце концов, ты спас мне жизнь. Я отступил вглубь комнаты и жестом пригласил её внутрь. Когда она вошла, я тихо закрыл дверь и предложил ей сесть на софу. Она была действительно красивой, а багряное платье лишь добавляло блеска её красоте. Что ж, багрянец несомненно станет чересчур модным в Биаррице, насколько я знал своих братьев-инквизиторов. И всему виной алчность и жажда впечатлений этой женщины, которая считала, что талант, красота и слава возвышают её над обычными смертными. Впрочем, может так и было? С другой стороны, если бы она проявила к приговорённому милосердие, возможно мы бы ещё не скоро разобрались, что в Биаррице действует последовательница тёмного искусства. Да-да, Господь Всемогущий имеет такую силу, которая позволяет перековать зло в добро, и даже самое скверное существо может послужить Его целям. - Кто знает? – ответил я. – Может не нацеливалась на тебя. - Налей вина, пожалуйста, - оборвала она меня. – Мы оба хорошо знаем, как было. Я взял узкий хрустальный бокал и наполнил его напитком. Подал ей. Она попробовала и улыбнулась. - Люблю сладкие вина, - сказала. – А ты? - Я пил так много отвратительных напитков, что не смею критиковать те, что родом из подвалов вельможных господ, - ответил я. - Может больше понравится из моих губ? Я склонился над ней. Губы у неё были мягкими и влажными, а её волосы пахли тяжёлыми духами, будто она окуталась дымом восточных воскурений. Я почувствовал её ладони на затылке. Она притянула меня к себе, и мы оба упали на софу. Я крепко её обнял, и целуя, потянулся к её груди. Она задержала мою руку. - Только не разочаруйся, Мордимер, - прошептала она мне прямо в губы. – То, что ты видел, это такие маленькие женские штучки. Притворство. - Знаю, - сказал я. – Но какое это имеет значение при твоей необыкновенной красоте? Я целовал её в губы и шею, забрёл губами на декольте и одновременно расшнуровал платье и корсет. Она тяжело дышала, ногти левой руки вонзила мне в загривок, а правой рукой орудовала у пряжки ремня. В конце концов, я содрал с неё платье. Я теперь совсем не удивлялся, что она подкладывает лиф, поскольку её грудь состояла лишь из розовых, набухших сосков. - Дорогая, - сказал я, вставая. – Извини меня, но я не могу… - Что такое? Как не можешь? Мордимер, ведь я чувствую, что ты очень, просто очень можешь, - засмеялась она и приподнялась, чтобы притянуть меня обратно на софу. - Твои груди, малышка, - я покрутил головой. – Ты права, что подкладываешь корсет, так как мужчины любят богатые формы. А когда я с тобой обнажённой, то чувствую себя, будто ощупываю молодого парня. И меня тошнит от одной мысли. Она смотрела с минуту, как бы не понимая, что я ей говорю, но потом поняла, и румянец выступил на её лице и декольте. Она скривилась, и её лицо застыло в маске, образованной чистой ненавистью. - Я тебе этого не забуду, - прошипела она и так резко натянула платье на плечи, что рукав разорвался с громким треском. – Ты, ты.., - она не могла найти слов. - Иди уже. – Я махнул рукой и скривился, услышав грохот закрываемой двери. Из-за портьеры показался Педро Златоустый. Радостно мне улыбнулся. - Прекрасная сцена, магистр Мордимер. Но просветите меня, будьте добры, зачем вы это сделали? Ведь вы знаете, моё уважение к вам так велико, что я и так бы написал всё, что только пожелаете… - Педро, - оборвал я его. – Ты поэт. Мастер. И должен знать, что ложь рано или поздно выходит наружу. Разве не забавно, что простой инквизитор отверг нежности величайшей певицы мира, поскольку у неё оказались дрянные сиськи. Ты видел это своими глазами и засвидетельствуешь это своим талантом и своей честью… - Величайшей? – Педро скривился. – Ручаюсь вам, магистр, что скоро люди будут помнить не о её пении, а о том, как её из кровати выкинул инквизитор. Также ручаюсь вам, что Риту Златовласку будут называть, на мой вкус, слишком во многих местах Ритой Падлосиськой. - Уважаю артистическую свободу, - сказал я вздыхая. – И буду последним, кто посмел бы сдерживать творческую изобретательность великого поэта.

Мрачный круг

Относительно чужих поступайте мудро, используя полезно каждую минуту. Разговор ваш всегда приятен, пусть всегда будет приправлен солью, так, чтобы вы всегда знали, как каждому отвечать следует .
Св. Павел, Письмо Колоссянам

- Дай Бог здоровья, - церемонно произнёс канцелярист, когда я чихнул.
Я поблагодарил его кивком головы, хотя был уверен, что у Бога есть более важные дела, чем думы относительно здоровья Мордимера Маддердина. Всё-таки я был лишь одним из тысячи шестерёнок могучей машины, нашей Святой и Единственной Церкви, и у меня не было самолюбия, чтобы стать кем-то большим. Недаром Писание гласило, что таким как я, тихим и смиренного сердца, будет принадлежать Царствие Небесное.
- Вот рапорты, магистр. – Канцелярист протянул мне стопку ровно сложенных листов. – Я позволил себе отсортировать их по датам.
- Спасибо. – Я взял документы из его рук и вздохнул, поскольку предвещалось, что вечер проведу за действительно скучным занятием.
- Прошу расписаться в получении, будьте добра.
Я склонился над столом и взял перо в руку. Поставил размашистую подпись, и вторая «М» у меня размазалась кляксой.
- Ничего, ничего, поправлю, - забормотал канцелярист, потянувшись за промокашкой и песком.
Я оставил его за таким интересным занятием и с документами подмышкой отбыл из канцелярии. Выходя, я ещё бросил один взгляд на ровные ряды столов. Мужчины, склонившиеся над книгами и документами, были почти на одно лицо. Будто и замечал разницу – вот, один полный, с веночком волос вокруг головы, другой седой, третий худой, лысый, но, несмотря на это, создавали одинаково угнетающее впечатление. Может из-за чёрных одеяний, в которые были все одеты? Может из-за лишённых блеска глаз, что помутнели от многолетнего корпения над документами? Может из-за нездоровой бледности кожи или пальцев и кистей, испятнанных тушью? Я пожал плечами. В конце концов, Бог каждому выбирает такую судьбу, в которой тот лучше всего послужит Его планам.
Я закрыл за собой двери, но тут же в коридоре на меня налетел один из новых заместителей секретаря епископа, молодой человек с бегающим взглядом.
- Инквизитор, - выдохнул он. – Его Преосвященство просит…
Я лишь поднял брови, но ничего не сказал. Не думал, что его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона – почтит меня сегодня аудиенцией, тем более, что порученное мне задание было ясным и простым.
- Как здоровье Его Преосвященства? – спросил я осторожно.
Замсекретаря окинул меня беглым взглядом и лишь покрутил головой, скривив лицо в недвусмысленной гримасе. «Охо-хо, - подумал я, - нехорошо». Преосвященство епископ испытывал, к сожалению, продолжительные приступы подагры, и при этом любил выпить. Напиток временами приводил его в хорошее настроение, а временами нет. По лицу заместителя секретаря я понял, что сегодня, похоже, было «временами нет».
И действительно, когда я вошёл в кабинет Герсарда, сразу понял, что у епископа неудачный день. Он стоял у окна, насупленный будто грозовая туча. Я видел его с боку, но сложно было не заметить, что его левая кисть обвязана бинтом, а на щеках нездоровые, красные пятна.
- Льёт, - рявкнул он злым тоном.

Я вздохнул сочувственно, ибо знал, что когда дождит, приступы подагры значительно усиливаются. Хотя я думал, что Герсард очень любит весь этот цирк и суматоху вокруг собственной особы, но я также не сомневался, что он на самом деле болеет. Правда, я знал как его вылечить. Через месяц, проведённый в каменоломне или на лесоповале, все недуги нашего епископа улетучились бы как овечки при виде волка. Понятно, что я никогда не осмелился бы пошутить подобным образом при ком-либо с окружения Его Преосвященства, и даже между братьев-инквизиторов мы редко позволяли себе подобные шутки.
- А ты почему так вздыхаешь? – Он повернулся ко мне.
В правой руке держал серебряный бокал, а глаза у него были налившимися кровью от перепоя и недосыпа. Даже седые волосы, о которых обычно заботился, чтобы были гладко зачёсаны за уши, сейчас торчали у него будто кривые рожки. На щеке и лбу у него выступило розовое пятно, поскольку, к сожалению, Его Преосвященство, также страдал раздражением кожи. У меня было неясное подозрение, что оно могло быть связано с количеством выпиваемых напитков, но подобного рода мнение я предпочитал оставлять при себе.
Я не ответил, лишь низко склонился.
- Слуга покорный Вашего Преосвященства, - сказал я.
- Мордимер. – Он почесал левой рукой щёку, зашипел от боли и зло выругался. – Чего ты снова хочешь?
- Ваше Преосвященство меня вызвали, - произнёс я тихо, стараясь придать голосу бархатную мягкость.
- Вызывал, вызывал, - повторил он, и я явственно увидел, что он старается вспомнить, какого чёрта я ему собственно понадобился.
- А знаешь, что это молоко действует? – оживился он на мгновение.
Один раз я имел честь сообщить епископу, что молоко эффективно снимает боль, вызванную кислотами, вырабатывающимися в желудке, и, Слава Богу, рецепт помог.
- Только лекарь перед каждым кубком велит мне прочитывать «Отче наш», - добавл он. – Проклятый коновал…
- Я рад, что оказался полезным, - заметил я.
Он ухватился за мраморный подоконник и сосредоточил на мне взгляд.
- Ты сейчас едешь в… - он пошатнулся и дёрнул рукой, и вино потекло ему на рукав.
- В Госсбург. Ваше Преосвященство, - подсказал я.
- Нет, - сказал он с таким удовлетворением, будто поймал меня на недопустимой ошибке.. – Едешь в Кассель . Настоятель прихода Гнева Господнего там некий Мельхиор Вассельроде. Мы учились вместе…
- Да, Преосвященство? – спросил я, когда молчание слишком уж затянулось.
- Мы были друзьями, - объяснил он. – Годы молодости… - Его взгляд отправился куда-то вверх. – Ах, Мордимер, снова иметь двадцать лет, а, парень?
Он покрутил головой и оп1рся о подоконник. В кабинете Его Преосвященства подоконники были низкими, а окна огромными. Мне даже думать не хотелось, чтобы случилось, если бы епископ выпал из окна в сад, будучи со мной, поэтому я подошёл к нему и решительно взял за правую, здоровую руку.

- Ваше Преосвященство, позвольте, - сказал я. – Но мне будет спокойнее, если Ваше Преосвященство сядет.
Конечно, он мог разозлиться, но лишь посмотрел на меня, а глаза у него пьяно остекленели.
- Ты на самом деле хороший мальчик, Мордимер, - произнёс он, дыша на меня вином, и дал себя усадить в глубокое кресло.
Я подал ему бокал в здоровую руку, а он приложил его к губам и громко хлебнул.
- Многие бы обрадовались, если бы их епископ выпал из окна и разбился о твёрдые камни, - пробормотал он брюзгливо. – Хорошо, что ты другой.
Вообще-то, под окнами епископа не было камней, лишь старательно ухоженный газон и клумбы с редкими цветами, тем не менее, падение с высоты второго этажа (а этажи в епископском дворце были в самом деле высокими) могло окончиться невесело.
- Осмелюсь утверждать, что все молятся о долгой жизни для Вашего Преосвященства, - сказал я.
- Ибо ты, Мордимер, благородный и всех меряешь своей меркой, - растрогался он снова. – Тебе надо быть осторожнее, мой мальчик, чтобы люди не использовали твоей доброты и простодушия…. Как всё время используют меня. – Он вытер глаза забинтованной рукой и снова прошипел от боли. – Как думаешь, мальчик, если бы ты занялся, так, по своему, моими лекарями, они бы нашли лекарство от подагры? А?
- Свинью порхать не научишь, - сказал я назидательно, поскольку не считал, что пытки могли вызвать необыкновенный прилив профессиональных умений у пытаемого.
Епископ покачал с грустью головой.
- Только откуда взять лучших? – вздохнул он. – Сам Святой Отец прислал мне своего врача. Выгнал разбойника на все четыре стороны…
Я усмехнулся, ибо слышал эту историю. Папский лекарь тщательно осмотрел и обследовал нашего епископа, после чего приказал ему перестать пить, начать питаться здоровой пищей, много лежать, принимать грязевые и лекарственные ванны, компрессы и массажи, а также проводить как минимум четверть года в здравницах, знаменитых горячими водами. Кроме того, как-таки папский врач, рекомендовал молитвы, новенны , пение псалмов и три раза в день, как минимум, участие в святых мессах. Ха! Те, кто присутствовал при этом разговоре, наверное по сей день вспоминают тираду Его Преосвященства, законченную битьем врача по голове вышитым пуленом. И оказалось, что приступ подагры, как рукой сняло. Что ж, неисповедимы суды Господа…
- Ладно, ладно, Мордимер, хватит о моих недугах. – Он посмотрел на меня. – Кассель, да?
- Так точно, Ваше Преосвященство.
- Ты человек достойный доверия и деликатный, - он снова вздохнул. – По крайней мере, по сравнению с теми там. – Я догадался, что он имеет в виду моих братьев-инквизиторов, но ничего не ответил. – Поэтому проведи дело без шума, без официального следствия, допросов и, не дай Бог, приговоров. Ну, если только, - он понизил голос, - сам знаешь…
Я знал, что Герсард явно не хочет навредить давнему другу, поэтому усердно покивал.
- Всё будет согласно желанию Вашего Преосвященства, - пообещал я.
- Если происходит что-то действительно плохое, действуй, сынок. Но думаю, что Мельхиор лишь чудачит, - произнёс он. – Старость не радость. Сам убедишься, как будет тебе столько лет, как нам. Возьмёшь в поездку своих ребят?
- К сожалению, нет, Ваше Преосвященство. Они получили шесть недель нижней башни, и им осталось отсидеть ещё четыре.
- Вот проказники, - рассмеялся он. – Дать тебе охранную грамоту ?
- Огромное спасибо, князь-епископ, но считаю, что эти каникулы им не помешают. Я предупреждал, чтобы не устраивали дебошей, но не послушали. Им ещё повезло, что милсдарь бургграф испытывает ко мне определённую, скажем, симпатию, и посадил их только на шесть недель.
- Правосудие должно быть, - произнёс он. – Раз так, то пусть сидят.
Смертух и близнецы наверняка не были в восхищении, слыша наш разговор с епископом, но только себе были обязаны приговором. Я всегда им повторял, что ночные скандалы на улицах Хез-хезрона с избиением горожан и приставанием к девкам ни к чему хорошему ни приведут.
Епископ пытался подняться к кресла, поэтому я подал ему руку. Он опёрся на меня всем весом.
- Иди уже парень. Возьми жалование у казначея, скажи, что я велел.
- Спасибо, Ваше Преосвященство, - ответил я с искренней благодарностью, поскольку инквизиторские доходы слишком часто зависели от хорошего настроения епископа. – Осмелюсь лишь спросить, что я должен сделать с рапортами из Госсбурга?
- Отдай их, кого-нибудь туда пошлём, - пробормотал он.

Я склонился, преклонил колено, а Герсард милостиво протянул перстень для поцелуя. Говорили, что в глазке был спрятан камень со Святой земли, один из многих осколков валуна, на который наступил наш Господь, когда только сошёл с Креста. Камешек в перстне епископа был серо-коричневого оттенка, будто засохшая под солнцем трава. Загвоздка в том, что в кафедральном соборе в Хезе я видел обломок того же камня, который был светло-жёлтым, в аббатстве Амшилас находилась крупинка цвета светлого железа, а в ладанке святой Людовики (я некогда мог восхищаться этой ладанкой, поскольку её выставили на публичное обозрение) следующая крупинка, но на это раз почти белая, пронизанная тёмно-красными прожилками. Из этого следовала одна мораль: нашему Господу, видимо, пришлось ступить на разноцветный камень, который был одновременно песчаником, гранитом и кварцем. Или же стал таким под святой стопой Иисуса. Ха, неисповедимы пути Господни!

***
Кассель был большим торговым городом, расположенным в месте, где сходились купеческие пути, ведущие вглубь Империи. На холмах, находящихся в десятке-двух миль на север, разрослись соляные копи, и также рассказывали, что промывка серебра в окрестных ручьях в последнее время даёт удивительно хорошие результаты. Итак, город был богатым, людным и хорошо укреплённым. Вообще-то, сложно было ожидать в самом сердце епископских ленов вражеских нападений, но видимо местные советники посчитали для себя делом чести окружить город стенами и построить сторожевые вышки. А на холме, возвышающемся над окрестностями, даже вознесли ощетинившуюся башнями крепость, которая вашему покорному слуге (незнакомому с последними архитектурными новинками) напомнила пузатую бочку с насаженным на крышку козырьком.
Я приближался к Касселю южным большаком, минуя по дороге тянущихся на ярмарку селян и купцов. А также множество людей разнообразного поведения, которых такое событие, как ярмарка в большом городе притягивает, как мёд мух. Я проезжал мимо разноцветных повозок циркачей, дворянских кортежей, карет с гербами, а также рядом с целыми толпами бродяг, нищих, босоногих монахов и продажных девок. Большинство из них не будет, разумеется, впущено за пределы городских стен, но я по опыту знал, что под этими стенами возникнет что-то вроде селения на несколько дней, вырастут палатки и даже корчмы, харчевни и дома распутных услуг.
У меня были соответствующие грамоты, выданные епископской канцелярией, но в них не было внесено, что я являюсь инквизитором. Эта миссия должна была быть полутайной, и в любом случае шум и сплетни были тем, в чём я меньше всего нуждался. Но я ожидал, что городская стража, даже без предъявления грамоты, впустит в пределы городских стен человека, который – как я – выглядел дворянином среднего достатка, жаждущим ярмарочных развлечений.
Как я и ожидал, стража пропустила меня без препонов, и я сразу завяз в разноцветной, крикливой и толкающейся во всех направлениях толпе. К счастью, мой конь был не только спокойным, но и мудрым, поэтому сам прокладывал себе дорогу мягкими движениями подталкиваниями мордой и напирал грудью на тех, кто преграждал ему путь. Что и так не уберегло меня от ругательств, попрёков и оскорблений, а какой-то подросток даже кинул мне в лицо ком грязи и сразу же спрятался за волной людей. Но я нёс этот крест со свойственным мне смирением.
Наконец, разузнавая несколько раз дорогу, я добрался до стройного храма Гнева Господнего. Это было внушительное строение из рыжего кирпича, стремящееся иглой колокольни в самое небо. Вся территория была огорожена невысокой стеной, а у калитки, на стоящем у стенки табурете сидел старый монах. Он ел прямо пальцами из миски какое-то тёмно-серое месиво, но был бдителен настолько, что каждому, который пытался пройти через калитку, преграждал дорогу кривым посохом.
- Вечером, вечером, - бормотал он, показывая беззубые дёсны.
Я соскочил с седла и взял лошадь за удила. Подошёл, и посох сразу же оказался перед моим животом.
- Вечером, вечером. – Он даже не поднял взгляда.
Я вырвал у него этот посох из руки и огрел его им по голове. Несильно, потому что в результате собирался не навредить старому человеку, а лишь вызвать в нём кроху интереса к моей скромной особе. Надо признать, что это удалось неожиданно быстро, поскольку он вскочил на ноги.
- Чемогуслужмилостивгосударю? – откликнулся он быстро, вызывая на морщинистом лице угодливую улыбку.
Что ж, несомненно он принадлежал к тем людям, кто прекрасно понимает, что если их кто-то бьёт, то очевидно имеет на такое битьё святое право.
- Ищу настоятеля Вассельроде, - сказал я. – Где его найду?
- Отец настоятель в плебании , вельможный господин. Сразу за церковью. – Он указал кистью, напоминающей согнутый коготь. Я заметил, у него на правой руке только три пальца. – Проведу вельможного…
- Не надо, - произнёс я и бросил ему грош, а он неожиданно ловко поймал монету. Как видно, практика делает мастера.
Плебания была солидным, каменным зданием, прислонившимся к церкви с со стороны северной стены. Тропинка вела среди прекрасно ухоженных, изящно обрезанных кустов, у которых как раз суетился садовник с огромными ножницами в руках.
- Бог в помощь, - заговорил он, снимая шляпу, когда меня увидел.
- На здоровье, - ответил я и увидел удивление в его глазах.

Чувствовал, что он провожает меня взглядом, когда я направлялся к высокой, каменной лестнице плебании. Я не слишком представлял, что мне сделать с конём, поскольку решил, что у кого-то к нему могут появиться обоснованные претензии, что ободрал эти выхоженные газон и кусты. К счастью, двери плебании открылись, и оттуда выбежал мальчик с метлой в руках.
- Эй, малый, - позвал я. – Иди сюда, посторожи лошадь.
Он осторожно приблизился, поскольку мой скакун был действительно немаленьким, а широкая грудь и большая голова производили впечатление. Однако это животное было невероятно ласковым, хотя я не хотел бы оказаться в шкуре того, кто захотел бы его украсть.
Я подал мальчику поводья и потрепал успокаивающе коня по морде. Он тихо заржал, обращая на меня взгляд.
- Останься здесь, старина, - сказал я. – Настоятель у себя? - - обратился я к мальчику, а тот усердно закивал.
Я поднялся по высоким ступеням и перед тем, как открыть двери, сначала вежливо постучал. Я не ожидал, что кто-то ответит, и так именно случилось, поэтому осмотрелся в тёмной, пахнущей старым деревом передней. Длинный коридор вёл в сторону приоткрытой двери, и мне казалось, что я слышу из-за неё какие-то приглушённые голоса. Я пошёл в ту сторону, не стараясь соблюдать тишину, но и без чрезмерного шума. Ибо приглушённые голоса отличаются тем, что временами ими ведутся разговоры, которые человек смиренный и скрытый в тени может послушать к славе Господа. Однако на этот раз речь не шла о чём-то важном. Кто-то – вероятно настоятель – торжественно рассказывал о правильном способе подстригания веток, побелке фруктовых деревьев и удобрении земли. Кто-то же другой вежливо поддакивал, и периодически тихо говорил: «ах, так!», «не может быть» и « кто б мог пождумать?».
Я постучал в дверь и толкнул её, не ожидая, пока меня пригласят. В светлой, большой комнате у окна сидели две особы. Одной был тучный священник, отличающийся отчаянно красной лысиной и огромными лапищами, а другой, к моему удивлению, оказалась молодая дама в чёрном. Женщина обратила на меня взгляд, и я увидел, что у неё блестящие глаза, формой напоминающие миндалины, и чудесно скроенные, слегка надутые губки.
Я слегка поклонился.
- Прошу прощения, что прерываю милую беседу, - сказал я. – Но я только что прибыл в Кассель, чтобы повидаться с настоятелем Вассельроде.
- Что вам угодно? – спросил священник, вставая. Руки спрятал за спину, будто их стыдился.
- Меня прислал Его Преосвященство епископ, – ответил я. – Вы настоятель?

- Я, - произнёс он, приглядываясь ко мне из-под седых, поредевших бровей.
Женщина смотрела на меня широко распахнутыми, удивлёнными глазами. Боже мой, - подумал я, - неужели она думала, что каждый при виде настоятеля будет падать на колени и приниматься за жаркое целование перстня или руки? Ха, получше его были уже на моём столе! Впрочем, мне никогда не нравились священники, поскольку трудно найти существо более скверное, распутное и жадное до выгоды любой ценой. При этом преисполненное исключительного ханжества и фальши, всегда склонное мучить тех, кто слабее его, и прогибающееся перед более сильными, а также соединяющее заученные наизусть теологические знания с прирождённой тьмой разума. Уверяю вас, любезные мои, что то же самое будет лет через пятьсот, и может и тысячу. Если только наш господь не решится наконец второй раз сойти в славе и мечом своего справедливого гнева покарать тех, кто оскверняет его уроки.
Я мог себе позволить на холодное отношение к нашему духовенству, поскольку как раз такими, в том числе, были достоинства нашей профессии. Но в этом случае мне надо было быть милым и вежливым, поскольку настоятель Вассельроде был в конце концов другом Его Преосвященства с мальчишеского возраста (кто б мог подумать, что Преосвященство вообще был в мальчишеском возрасте!). впрочем, среди священников тоже случались люди светлые и честные, хотя мне не верилось, что настоятелем богатого прихода Гнева Господнего мог стать именно такой человек.
- Меня зовут Мордимер Маддердин, - произнёс я, - и мне сообщили о ваших нуждах.
Я не сказал «проблемах» и не сообщил, что являюсь инквизитором. В конце концов, я не знал, кто эта женщина, а чем меньше людей узнает о цели моего приезда в кассель, тем лучше для меня и для дела.
- Дитя моё. – Настоятель повернулся к женщине. – Пойди в кухню и посмотри, нет ли у Стефании для тебя каких-нибудь пирожных…
Дама в чёрном улыбнулась пренебрежительно, а улыбка ещё добавила красоты и так пригожему лицу.
- Дедушка, - сказала она. – Я уже выросла из пирожных.
Однако поднялась со стула и официально кивнула мне на прощание. Настоятель подождал, пока она не закроет за собой дверь.
- Здравствуйте, инквизитор, - произнёс он и указал мне место, на ктором ещё минуту назад сидела женщина, называющая его дедушкой. – На самом деле её дедушка был моим братом, - пояснил он, как бы ожидая вопроса. – Но умер, когда она ещё была ребёнком.
- Дама необыкновенной красоты, - учтиво сказал я. – Если позволите мне выразить эту смелую мысль.
Он кивнул довольный, но как бы готовый к тому, что весь мир бы создан, чтобы хвалить его родственницу.
- Это розочка, господин Маддердин, - произнёс он с улыбкой. – Прекрасный цветок, ошеломляющий аромат и острые шипы.
Он присел на стул напротив вменяя, но сразу же поднялся снова и хлопнул себя ладонью по лбу.
- Ну что я за хозяин, - фыркнул он. – Выпьете что-нибудь? А может вы проголодались по дороге?
- От всей души благодарю, - ответил я. – Однако я позже не премину воспользоваться любезным предложением вашего преподобия.
- Фрикасе у меня нет, - пробормотал он, - но всё с собственного огорода. Кроме того, у меня ещё курятник. – Перечисляя, он загнул левой рукой мизинец на правой руке. – Свинарник, загон для коз, две молочные коровы и коптильня. Хлеб тоже печём сами. Всё родное, господин Маддердин.
Я улыбнулся, потому что этот человек мне нравился. Люблю священников, умеющих заниматься житейскими делами, а не набивших рот прописными истинами и громкими фразами. Кроме того, я заметил, что у него под ногтями чёрные каёмки, ладони исколоты шипами, а на пальцах синеватые огрубелости, явно от заступа или лопаты. Это мне тоже понравилось, поскольку показывало, что настоятель любит сам позаботиться о своём хозяйстве.
- Да, кстати. – Он махнул рукой. – Расскажите, как там Герсард. Подагра?
- Подагра, язва, якобы геморрой. – Я развёл руками. – Господь испытывает Его Преосвященство.
- Господь-то Господь, - прервал он меня. – Если бы Герсард не пил как лошадь, был бы здоровее. Скажите ему об этом.
- Не премину, - ответил я, представив себе мину епископа, если бы я посмел на что-то такое намекнуть.
- Разумеется, - произнёс он с улыбкой. – Думаете, я мало раз приглашал его к себе? Говорил: отдохнёшь от забот, от врачей, придворных, каждодневных дел. – Он снова махнул рукой. – Где там! Знаете, что ответил?!
- Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь взял. Как Господу полюбилось, так и стало. Да будет имя Господне благословенно! – я дал ответ словами Писания. – Или же: Прах есмь мы. Человек, будто трава дни его, как цвет полевой отцветёт .
- До буковки! – Он хлопнул в ладоши. – Вижу, вы на самом деле знаете Герсарда…
- Проверяете меня? – Улыбнулся я. – У меня грамота и письма. – Я полез за пазуху.
- Проверяю вас? – Он посмотрел на меня изумлённо. – Нет, меч Господа, и в голову бы мне не пришло проверять вас, господин Мордимер. Ибо думаю, что незаконно выдавать себя за инквизитора наказуемо, не так ли?
Я лишь рассмеялся, поскольку сам ведь прекрасно знал ответ на вопрос, который он задал. Узурпирование себе инквизиторской власти наказывается со всем суровостью закона. Приговорённому отсекали святотатственный язык, выжигали лживые глаза и отрубали нечистую правую кисть. Потом его освобождали, дабы своим примером являл, что никому нельзя играть с терпеливостью Святой Службы.
- А знает отче, что такие появляются постоянно? – спросил я. – Несмотря на суровость наказания?
- Если бы наказание устрашающе действовало на преступников, мы бы уже жили в Раю, господин Мордимер.
Я кивнул, поскольку он в определённой степени был прав. Кроме того, кротость, терпение и желание понять грешника часто приносили намного более богатые плоды, чем лишённая тонкости жестокость. Тем не менее, были преступления, которые нельзя оставлять безнаказанными. Ибо о каком доверии к Святой Службе можно было бы говорить, если бы безнаказанные ряженные роились на свете.
- Но перейдём к делу, инквизитор, - произнёс он и посерьёзнел. – Я осмелился просить Его Преосвященство, чтобы прислал вас, и дабы вы поделились со мной своей бесценной, я полагаю, искушённостью. Ведь вы человек искушённый, не так ли? – Он посмотрел на меня.
- Скорее искушаемый, - пошутил я. – Но если спрашиваете о моём стаже в Инквизиции, то признаюсь, уже много лет имею честь служить Господу на этой запущенной ниве.

- Всё же какие-то плоды пожали? – Он всё время внимательно смотрел на меня.
- С Божьей помощью, - ответил я.
- Ну хорошо, - вздохнул он. – Я ведь не жду, что представите мне доказательство ваших достижений и квалификации. Уже одно то, что именно вы были направлены Герсардом, говорит о вас. А дело, обратите на это внимание, весьма деликатное.
Большинство проблем, которые должна решать Святой Службе, относятся к весьма деликатным, поэтому меня не удивили его слова.
- Прежде чем начнём, отец настоятель, позвольте задать один вопрос. Почему в ваших проблемах не могут помочь местные инквизиторы?
- У нас в Касселе нет отдела Службы, - после паузы произнёс он удивлённо. – Вы не знали?
Ха, любезные мои! Честно говоря, мне даже в голову не пришло проверить, поскольку был уверен, что в таком большом и богатом городе, притягивающим толпы странствующих, должен быть свой отдел Инквизиции. Как видно, из правил бывали достойные сожаления исключения.
- Тогда под чьей юрисдикцией находится Кассель? – спросил я.
- Вроде под вашей, в смысле под самим Хезом, - ответил он неуверенно.
Ситуация была по меньшей мере странной, но не лишённая преимуществ. Отсутствие отдела Святой Службы означало, что ваш покорный слуга не перейдёт дорогу никому из своих коллег, а местные инквизиторы были не в восторге, когда на их территории появлялись инспекции из Хез-хезрона.
- Что ж, вернёмся к делу.
- Да-да, - он кивнул, а его красная лысина блеснула в солнце, проглядывающем через широко открытые ставни. – Возвращаемся. Так вот, у меня есть причины предполагать, хотя, может, «предполагать», слишком сильно сказано. Лучше использовать слово «подозревать», хотя и… - Он сейчас смотрел на свои руки, которыми опирался о столешницу, а я его не прерывал.
Людям обычно трудно выразить свои мысли, если опасаются, что рядом с ними могут происходить тревожные события, имеющие много общего с сатанинскими делишками.
- Ну, как бы то ни было, считаю, что мы тут имеем шабаш, инквизитор, - решился он и поднял на меня взгляд.
Не знаю, чего он от меня ожидал. Смеха? Крика, полного ужаса? Запева молитвы?
- Какого рода шабаш? – спросил я.
- Э-эээ…- поперхнулся он. – В смысле?
- Вы подозреваете, что ваши прихожане совершают в тайном месте чёрные мессы, славят Сатану и предаются развратным содомитским игрищам?
- Нет, нет, нет! – Он замахал руками. – Имею в виду колдунов, господин Маддердин. То, что возможно несколько людей проводит тайные ритуалы, призывает злые силы, дабы навредить своим собратьям.
- Мы называем это мрачным кругом, отче настоятель, - объяснил я. – А дело опаснее, но одновременно и менее опасно по сравнению с обычным шабашем. Однако, скажите мне, пожалуйста, откуда такая мысль?
Он забарабанил пальцами по столу, а я спокойно ждал.
- Один прихожанин раскрыл это во время исповеди, незадолго до соборования , - наконец признался он. – Но я мало понял, поскольку он был в горячке, а единственно, что смог ясно проговорить, это мольба об отпущении грехов.
- Отче настоятель располагает чем-то, кроме бреда умирающего? – вежливо спросил я.
- Он мне кое-что дал, - произнёс настоятель, не обратив внимания на ехидство. – Покажу вам.
Он тяжело встал и подошёл к секретеру. Снял с шеи ключ, открыл замок, после чего достал предмет, завёрнутый в тряпку. Подал мне его осторожно, держа одними кончиками пальцев, так, будто вещь внутри могла его укусить.
Я осторожно развернул ткань и увидел блестящий, серебряный амулет с выгравированным изображением существа с женским ликом, но телом змеи. Чудовище обвивало немалой величины опал. Я перевернул амулет и прочитал надпись сзади.
- Слава Хагат Искусительнице, - сказал я вслух, а Вассельроде размашисто перекрестился.
- Что об этом думаете? – спросил он нетерпеливо.
- Культ Хагат, - произнёс я задумчиво и повернул амулет ещё раз. Он излучал тонкое, но ощущаемое тепло, что не предвещало ничего хорошего. – Думал, что всех сожгли давным-давно. Вот так неожиданность…
- Что же это за бестия? – Священник нервно сжал ладони и громко хрустнул пальцами. – Тьфу, ненавижу змей!
- Демон, - ответил я. – Способный принимать облик змеи, пригожей девицы или чудовища с телом змеи и головой женщины. Появляется при вызове последователей и, пребывая в нашей вселенной, должен кормиться жизнями живых существ. Необязательно людей, это могут быть животные, но обязательно мужского пола. Взамен Хагат может отблагодарить, например, убивая указанную особу. После её укуса не остаётся никакого следа, ни физического, ни духовного, поэтому некоторые из знатоков темы считают её опасным демоном.
- А вы, инквизитор?
- Скорее нет, - ответил я, подумав. – Хагат не злая и не жаждет человеческих жизней. Она не убивает ради удовольствия. Как я сказал, её аппетит можно полностью удовлетворить, если давать ей живых животных. И даже не мучает их. Просто высасывает из них в один миг всю жизнь, все витальные силы. Опасность таится в другом, отче настоятель. В том, что пожелают от неё последователи…
- Вы хотите сказать, что люди хуже демона? – спросил он с отвращением.
- Хочу сказать, что улюдей и демонов разные нужды, - объяснил я. – Учёные демонологии утверждали, что Хагат не только физически похожа на змею. Любит хорошо наестся, и насколько я знаю, обожает всякие сладости, засахаренные фрукты, меды стоялые, пряные вина… Также любит долго спать, греясь под высоким солнцем. В женском облике у неё также большой аппетит на мужчин, но не слышали, чтобы неспровоцированная причиняла им вред. Зато якобы бы её нелегко удовлетворить…
- Так говорите, будто… будто вы её почти любите…

- Не для любви демонов я, отче настоятель. – Я рассмеялся, поскольку сама мысль меня рассмешила. – Они просто существуют, и среди них есть очень опасные и менее опасные. По моему скромному мнению, единственной угрозой, которую несёт Хагат, являются желания её последователей. Не говорю, разумеется, о том, что она испытает муки совести перед тем, как убить человека, поскольку с точки зрения живущего почти вечно демона наша жизнь стоит мало. Но если последователи хорошо её кормят, она просто не будет испытывать такого желания.
- Поразительно, - произнёс он немного погодя и снова сжал ладони так, что суставы у него треснули. – Что вы в таком случае собираетесь сделать?
- Разрешите, я оставлю у себя этот амулет, - подвёл итог я. – И первое, что я должен знать, от кого вы его получили.
- Отказываюсь от раскрытия вам этого факта, принимая во внимание святую тайну исповеди, - сказал он благоговейно.
Что ж, я уже видел священников, которые святую тайну исповеди продавали за кубок хорошего вина, а других приходилось отгонять, которые всё рассказывали и рассказывали и грехах своих прихожан. Особенно тех, что наиболее пикантны, поскольку эта сторона жизни людской обычно больше всего захватывала наших праведных духовных отцов.
- Для Святой Службы нет тайн, - сказал я. – Напоминаю вам об этом, если не знаете папского эдикта по этому вопросу.
- Знаю, конечно знаю, но понимаете, это всё-таки трудно…
Я терпеливо ждал, поскольку знал, что рано или поздно ему придётся сказать мне всё, что я захочу узнать. Ибо так уж устроен мир, что инквизитор, волей-неволей, должен познавать грехи ближних. И располагать необыкновенной закалкой духа, дабы вываляться в навозной жиже, но выйти незапятнанным.
- Я получил амулет от одного дворянина, - нехотя сказал настоятель. – Его зовут, а скорее звали, ибо умер, упокой, Господи, его душу, Яков Халбен. Имел здесь, в Касселе каменный дом, хотя владенья Халбенов лежат за городом…
- Кто сейчас живёт в доме? – спросил я.
- Дочка? – спросил он сам себя. – Да, кажется, дочка. Ванесса Хаобен, если мне память не изменяет.
- Дайте кого-нибудь, чтобы меня туда проводил, - попросил я.
- Конечно, конечно, - пробормотал он. – Но на меч Господа, будьте осторожны, инквизитор, ибо эти люди могут ускорить события, зная, что за ними следят.
Обожаю, любезные мои, когда кто-то учит меня инквизиторским обязанностям и делится со мной необыкновенно мудрыми советами касательно того, как я должен действовать. Однако я лишь улыбнулся.
- Не беспокойтесь, - сказал я. – Его Преосвященство предписал мне хранить тайну. Конечно, до тех пор, пока это будет возможно, - оговорился я.
Да. Хорошо. Да. Это хорошо, - ответил он, явно бродя мыслями где-то не здесь. – Ага, - он посмотрел на меня. – Где вы остановились? Потому что я от всего сердца приглашаю к себе. Найдётся удобная комната, а кухарка, - он вознёс глаза к небу, - господин Маддердин, пальчики оближешь!
- Она или её кушанья? – пошутил я.
- Она? Нееет, - он тоже улыбнулся. – Сама не знает, сколько ей лет, но по моему мнению, самое меньшее шестьдесят. Зато готовит за-ме-ча-тель-но! – Он подчеркнул каждый слог, ударяя пальцем о ладонь.
- Если так, - ответил я, - с удовольствием воспользуюсь вашим предложением.
Родственницу настоятеля я увидел, как только спустился по ступенькам. Она стояла возле моего коня и нежно гладила его по морде. Конь раздувал ноздри и спокойно принимал ласку, впрочем, он вообще не протестовал против общества людей, хотя поглаживанию предпочитал кормление сладкими яблоками.
- Прекрасное животное, - сказала она, когда я подошёл, и посмотрела на меня. Её рука замерла на морде лошади. – Поможете дедушке, правда?
- Сделаю всё, что смогу, - пообещал я, задумавшись, как много она знает.
- Догадываюсь, кто вы, - сказала. – Вас прислал епископ, разве не так?
- Чем меньше будете об этом говорить и думать, тем лучше, - ответил я и движением подбородка указал на приближающегося слугу.
- Да. Конечно, - быстро согласилась она.
- Отче настоятель велел мне заняться вашей лошадью, господин, - сообщил слуга, а я кивнул и подал ему поводья.
- Не будете ли так любезны проводить меня к дому? – спросила она.
- С удовольствием, - ответил я. – И раз так, разрешите, госпожа, я представлюсь. Меня зовут Мордимер Маддердин и, как вы правильно догадались, служу Его Преосвященству епископу.
После едва уловимого колебания она протянула мне руку. У неё были сильные, холодные пальцы.
- Катрина Вассельроде, - сказала она. – Когда я смотрю на вас… Думала, что инквизитор будет выглядеть по-другому… - Слово «инквизитор» произнесла так тихо, будто произнести его громче означало бросить искру на сложенный костёр.
- А как? – спросил я, улыбаясь.
- Не знаю. – Она пожала плечами. – У вас случаем не должно быть чёрной мантии с надломленным крестом?
- Да, - ответил я. – Если бы я хотел всем в Касселе сообщить, что вот я – приехал.
- Ну да. – Она снова нервно двинула плечами. – Какая я глупая. Но я думала, что вы будете старше, седым, будет цедить слова сквозь зубы и на всех подозрительно смотреть исподлобья.
Она была абсолютно права. Была глупой. Или имела несчастье встретить не тех людей или прочитать не те книги.
Ся медленно прошли до калитки, где монах с посохом в руке снова кому-то преграждал путь на церковную территорию. Но когда нас увидел, вскочил на ноги.
- Да благословит Бог госпожу, - вскричал он, уже не шепелявя, поскольку успел сожрать то, что у него было в миске. – И вельможного господина тож!
Я снова бросил ему монету, поскольку меня забавляло, каким образом он так ловко ловит денежку этой трёхпалой рукой. И ещё на улице до нас доносились его изысканные и с подъёмом выкрикиваемые благословения.
- Почтенный человек, - сказала он.
О, да, - подумал я, глядя на её руку. – Вот только, не имел бы никаких угрызений, чтобы в тёмном углу обменять твою жизнь на один из этих перстней.

- Почтенный человек, - сказала он. О, да, - подумал я, глядя на её руку. – Вот только, в тёмном углу он бы без малейших угрызений совести обменял твою жизнь на один из этих перстней.

***
Он шёл медленно, сгорбившись, и выстукивал себе дорогу посохом. Я затаился в переулке, скрытый от лунного света, и спокойно ждал, пока он подойдёт ближе. Когда он меня увидел, отшатнулся испуганный, но я сделал шаг вперёд и схватил его за руку.
- Я всего лишь нищий, - зашептал он лихорадочно. – У меня ничего нет, у меня ничего нет… Отпустите…
- Молчи, - произнёс я. – Не узнаёшь меня?
Я приблизился настолько, чтобы в лунном свете он мог увидеть разглядеть моё лицо. К сожалению меня заодно поразил гнилой, сладковатый запах, которым несло от его грязных лохмотьев. Почему люди так редко моются?
- Ах, уважаемый господин… - он перевёл дух, явно успокоившись.
- Смотри. – Я покрутил в пальцах золотую монету, так, что она заблестела у лунном свете. Видел, что глаза монаха чуть ли не вылезли на лоб, когда он на неё смотрел. – Ты поделишься со мной знаниями, а я с тобой имуществом. Что скажешь?
- Спрашивайте, ваша светлость, - прошептал он, не в силах оторвать взгляда от золота.
- Катрина Вассельроде.
- Славная, славная барышня, милостивый государь! Всегда готова одарить горемыку добрым словом и…
Я стиснул его плечо, он даже охнул. Я спрятал монету в карман и вытащил кинжал.
- Помимо золота у меня также есть железо, - сказал я. – Что выбираешь?
Он громко сглотнул слюну.
- Золото, золото, добрый господин, - заохал он. – Что хотите узнать?
- Катрина Вассельроде, - повторил я.
- Что я могу сказать? Если собрались приударить за ней, да простит ваша светлость, то поздно, барышня уже нашла…
- Кого?
- А такой молодой, богатый барчук из хорошей семьи…
- Кого? – Я снова стиснул его так, что он охнул.
- А дадите золото, господин? Дадите? Наверняка?
Я кивнул и улыбнулся ему.
- Племянник самого герцога Хауберга, - прошептал о и ответил мне беззубой улыбкой. – Могучий род, милостивый государь, на самом деле могучий род.
- И что герцог?
- Дык, они с настоятелем как бы друзья! – Старик чуть ли не возмутился, что я об этом не знаю. – Отец ездит в замок дважды в год, охотится с герцогом владетелем, а герцог владетель заплатил за нашу колокольню. Пошли Господь ему долгие лета.
- А Хальбен? Яков Хальбен? Слышал о нём? Он был другом настоятеля?
- Хальбен? – пробормотал он, а я сильно стиснул его за плечо.
- Только не ври мне! – рявкнул я.
- Да откуда друг, господин! Когда-то барышня Хальбенов и наша барышня водились вместе, а потом поссорились. Отче иногда, когда говорил «Хальбен», то бишь произносил фамилию, аж плевал через плечо, значит, что подлец такой и неблагодарный, скандалист…
- Хватит! Тогда почему вызвал настоятеля для соборования?
- Чего? – Он уставился на меня.
- Соборование, - сказал я отчётливо. – Приходилось слышать? Это таинство… Почему Хальбен позвал настоятеля? Почему вообще ему исповедовался?
Монах фыркнул от смеха, а я скривился, потому что вонь, которой несло из его пасти, меня чуть не убила.
- Кто вашей светлости таких глупостей наговорил? – он фыркал, фыркал и не мог отфыркаться. – Хальбен скорее позвал бы дьявола, а не нашего отче!
Я ещё долго расспрашивал этого человека о друзьях семьи Вассельроде и о привычках настоятеля и Катрины. Но как потом смог узнать, только первая часть нашей беседы смогла принести благодатный урожай. Так уж бывает в инквизиторской работе, что с безнадёжным упорством и терпеливо мы должны искать зрелые зёрна среди плевел, и лишь иногда наши труды бывают увенчаны успехом.
- Ну хорошо, - сказал я в конце концов. – Держи на здоровье!
Я бросил ему монету, а он безошибочно её поймал и рассыпался в униженных благодарностях.
- Только помни: ни слова. Никому.
- А как же, ваша светлость! – Он стукнул себя кулаком в грудь, даже загудело.
Ложь была записана в его голосе, нарисована в глазах и на лице. Я был более чем уверен, что на следующий день, с самого утра, он выложит всё отцу настоятелю. В конце концов, он необычайно легко продал своего благодетеля чужому человеку, не так ли? Тогда что ему помешает продать чужого человека благодетелю?
Он даже не увидел, как я достаю кинжал, и не думаю, что почувствовал удар. Остриё мягко вошло под рёбра (это очень важно, чтобы не зацепить кости, ибо можно выщербить верхушку) и пробило сердце. Он осел на землю, а я оттащил тело в самую глубокую тень. Я не вытащил золотой монеты из судорожно сжавшейся руки монаха, поскольку Мордимер Маддердин не кладбищенская гиена, обкрадывающая мёртвых бедняков. А кроме того, я обещал ему награду и это обещание не собирался нарушать, хотя, помимо Господа Бога Всемогущего, не было уже никого, перед кем я мог отчитаться о его исполнении.

***
Каменный дом, принадлежащий семье Хальбенов был двухэтажным, построенным из жёлто-обожжённого кирпича. Доступ в него хранили мощные, обитые железом двери и колотушка с головой горгульи. Ставни, как на первом, так и на втором этаже, оставались закрытыми, а весь дом производил впечатление безлюдного. Я встал в тени, на другой стороне улицы, и долго рассматривал дом Хальбенов. Там ничего не происходило. Никаких суетящихся снаружи слуг, никаких гостей и посетителей, стучащих в двери. Лишь продавец дров какое-то время покричал, нахваливая свой товар, но вскоре запряжённая мулом повозка двинулась дальше. В паре десятков шагов от меня, на ступеньках лавочки со сластями и фруктовыми лакомствами сидел продавец в засаленном кафтане. Он подставил лицо солнцу. Я подошёл, ибо мало, что был соседом Хальбенов, так ещё по определённой причине меня заинтересовали продаваемые им товары.
- Бог в помощь, - я вежливо приветствовал его, а он поднял на меня взгляд.
- Дай Бог здоровья, - ответил. – Позволите угостить вас кубком вина?
- С удовольствием, - произнёс я, благодарный ему за гостеприимство.
Он махнул рукой слуге, и тот сейчас же появился с подносом, на котором нёс два металлических бокала и блюдечко с засахаренными фруктами.
- Нравится вам? – Он кивком подбородка указал на дом Хальбенов.
- Слышал, что владелец умер, - ответил я. - А так как я ищу небольшой дом, здесь в Касселе, и округа мне кажется спокойной, то подумал, что кто знает…
- Барышня Ванесса сейчас тут хозяйка, - произнёс он тоном человека хорошо информированного и легко ударил своим бокалом о мой. – За доброе соседство, господин… - он сделал паузу.
- Мордимер Маддердин, - ответил я.
- Бертранд Туртофф, - представился он. – Прозванный Конфеткой, - добавил со смехом.
Вообще-то, он напоминал не конфетку, а скорее слегка растопившийся кусок сала, но я понял, что прозвище взялось от товара, которым торговал.
- Не знаете, где я могу её найти?
- Может она у себя, в деревне? А хотя нет! – Он хлопнул себя по лбу. – Где моя голова. В деревне-то она не может быть, ведь у неё эта тяжба. Но не беспокойтесь. Послезавтра от неё придёт слуга. Ох, господин… - он на момент заколебался, - Маддердин, если я правильно запомнил?
Я кивнул головой в знак того, что да, запомнил правильно.
- Так вот, господин Маддердин, таких клиентов днём с огнём искать. – Он сложил руки как для молитвы. – Похоже, у неё будет приём, потому что назаказывала столько фруктовых лакомств, что ого-го. И обещала, что закажет ещё больше!
Если бы по отношению к человеку можно было сказать «чутко начал стричь ушами», то ваш покорный слуга именно это и сделал. Разве не всякого рода сласти были любимым блюдом Хагат? По тому, что я прочитал в мудрых книгах, демоница была способна есть фруктовые лакомства дословно круглый день, а поскольку не была человеком, то ей и о болях, вызванных чрезмерным обжорством, можно было не беспокоиться.
- А какие пожелания были у барышни!– вздохнул он. – Засахаренные фиги, к примеру. Вы знаете, господин Маддердин, как сейчас сложно с фигами? А обвалянные в марципане шкурки мандарина в меду? Вы знаете, сколько я наискался мандаринов?
Я не имел понятия о проблемах торговцев сладостями, но мудро покивал головой. Человек учится всю жизнь.
- Когда должен придти служащий забирать товар? – спросил я.
- Завтра около полудня, - ответил он. – Придёт и сами его расспросите, что и как с барышней. Но честно вам скажу, что как потеряла замок, то похоже у неё остался только этот дом, здесь.
- Потеряла?
- Ага, судится вроде, но кто когда выигрывал у герцога?
- Герцога?
- Герцога Хауберга. – Он перекрестился, а лицо его помрачнело. – Боже сохрани от такого соседа.
- Плохой сосед хуже разбойника, - пробормотал я.
- Тут как раз и то, и другое, - вздохнул он и поднялся со своего места. – Ну, приятно было с вами побеседовать, господин… - он снова заколебался на мгновение, - Маддердин, но время вернуться к работе. Загляните завтра, и снова выпьем по стаканчику.
- Спасибо за угощение и информацию, - вежливо ответил я.
Что ж, можно сказать, что планы на полдень завтрашнего дня были определены. И это независимо от того, были ли редкие фруктовые лакомства заказаны для Хагат, или же Ванесса Хальбен просто хотела устроить приём. Мне придётся узнать, где сейчас живёт дочь человека, о котором священник утверждал, что тот обладал демоническим амулетом. Также было интересно, что личность герцога Хауберга необыкновенно занимательным способом связывала все фигуры, с которыми я здесь общался, но подумалось, а будет ли это вообще иметь значение для существа самого дела.

***
Я не хотел второй раз показываться вежливому кондитеру, но полуденное время было к сожалению временем интенсивных покупок. И поэтому двери в магазин только и открывались-закрывались, а ведь у служащего Хальбенов не будет на лбу написано, кто он. Поэтому ваш покорный слуга переживал некоторый душевный разлад. С одной стороны, я опасался, что просмотрю служащего, зато с другой, никоим образом не хотел обращать на себя внимания. Я лишь надеялся, что заказ будет достаточно большим, чтобы удалось узнать, кто придёт от Хальбенов. Кроме того, я рассчитывал на добропорядочный характер Бертранда Туртоффа и не обманулся.
Вот, пара минут пополудни Конфетка вышел из магазина и внимательно осмотрелся по улице, приложив руку ко лбу, чтобы ему не слепило солнце. Он явно искал меня, но потом пожал плечами и сказал несколько слов нагруженному свёртками пожилому мужчине. Махнул рукой и они попрощались. У меня была непоколебимая уверенность, что вот я и встретил нужного человека. В городской, предярмарочной кутерьме мне даже не пришлось скрываться, идя за ним. Единственно, на что мне надо было обращать внимание, это чтобы в толпе не потерять его из виду, и чтобы нас не разделил поток людей. К счастью, пожилой человек шёл медленно, останавливался перед лавочками, а раз даже задержался, чтобы выпить кубок вина. Наконец он оказался перед большим, окружённым забором домом, толкнул калитку и вошёл на территорию владения. Вот, и у меня теперь все дома. Я знал, где живёт Ванесса Хальбен и сейчас мне оставалось лишь убедиться, что именно она является той, кто вызывает демоницу Хагат.
Я мог воспользоваться силой, данной мне Господом и развитой благодаря долгому обучению. Возможно, я бы смог тогда отследить присутствие змеи. Но… именно, было как минимум одно «но». Так вот, большие города как правило переполнены необыкновенной аурой. Церкви, храмы, святые мощи, освящённые предметы – все они излучают свет, нивелирующий тёмную силу. Как же это удивительно, что избыток добра может помешать исследованию зла… Также не скрою, молитвенное сосредоточение стоит мне слишком много боли, что бы я не пытался избегать его, как только мог достичь цели более простым способом.
Я залез за пазуху и дотронулся до демонического амулета. Он был ещё теплее, чем до этого, а это означало, что Хагат была уже несомненно вызвана. Однако я не боялся, что её последователи исполнят свои цели, прежде чем я им помешаю. Хагат была ленивой и капризной, и значит они не скоро получат от неё то, чего жаждут получить. Если только в их кругу не было могучего чернокнижника, способного жестокой силой обуздывать демонов. Однако, честно говоря, я не думал, что это возможно. Могучий чернокнижник наверняка нашёл бы лучший способ свершить месть, чем пользоваться услугами Хагат.
Я считал, что найду хороший способ, как убедиться в верности моих подозрений и решил подождать, наблюдая внимательно за этим домом. Наконец я заметил, что владение покидает молодой, богато одетый человек с кордом у пояса. Я осторожно пошёл за ним и, воспользовавшись сумерками и отсутствием прохожих, втянул его в тёсные ворота. Там же его тщательно обыскал и, закончив дело, оставил тело в густых кустах сирени, зная, что его нескоро кто-нибудь найдёт, разве что труп растащат одичавшие собаки.
Я знал уже всё, и в пьесе, действие которой проходило в граде Кассель, мне оставалось сыграть последний акт.

***
Надо ли описывать, каким способом я проник в эту резиденцию людей безбожных и пытающих тёмные знания? Надо ли описывать тела охранников, которые я оставил за собой? Не думаю, что это было обязательно, поскольку я лишь исполнял свой долг. Однако могу уверить, что задание я пытался выполнить с максимальным старанием и без лишней суеты. Меня сопровождало несколько гвардейцев, порекомендованных настоятелем, якобы надёжных и большого мужества… Ха, но не требовалось большого мужества, чтобы связать испуганных людей, которые превращались в соляные столпы, как только видели чернь инквизиторской мантии и их зеницы поражало серебро сломанного креста. Они знали, что уже всё кончено, поэтому только двое из них безнадёжно сопротивлялись, а остальные давали себя связать будто овцы.
Священник Вассельроде также желал принять участие в расправе над мрачным кругом, и мне трудно было его удержать. И поэтому перед дверьми в покои, где находилась Хагат, мы оказались вместе.
- Предупреждаю настоятеля. Это может быть опасным заданием. Прошу остаться и подождать меня.
- О, нет! – Он вознёс распятие над головой, будто собирался им кого-то огреть. – Вы же не думаете, что меня не будет во время схватки с демоном?!
Я лишь кивнул головой, поскольку знал, что его не остановлю. Что ж, может Хагат не принадлежала к самым опасным и наиболее хищным демонам, тем не менее несомненно не была безопаснее какого-либо человека. О чём часто забывали, видя, как прекрасна она выглядит в женском образе. В любом случае, именно так о её виде говорили книги (я должен также признать, что размещённые в них гравюры представляли её в весьма лестном свете).
- Как пожелаете, - согласился я. – Однако запомните, что я вас предупреждал.
Я толкнул тяжёлые, двухстворчатые двери, и мы вошли в покои. В ноздри ударил запах курений и ароматных масел. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь несколькими лампадками. Хагат, к счастью в своём женском виде, лежала на выложенной цветными подушками оттоманке. К неё было узкое, чувственное лицо и глаза, полные блеска. Её распущенные смолисто-чёрные волосы накрывали волной почти всё тело. Она лежала нагой, а смуглая кожа блестела в тёплом, жёлтом свете масляных лампадок. Когда она нас увидела, приподнялась на локте, и я увидел небольшую, крепкую грудь с торчащим, тёмным соском. Она поймала мой взгляд и медленно провела по груди длинными, кроваво-красными ногтями. Я заметил, что на концах они были заострены будто арбалетные стрелы. Он тихо вздохнула и змеиным движением провела языком по губам. Показалось ли мне, или язык был раздвоен на конце?
- Проклятые демоны! – крикнул настоятель и сделал шаг вперёд с крестом в руке. – именем Господа нашего Иисуса Христа, призываю: сгинь, пропади! Возвращайся в бездну, из которой ты прибыл!
Хагат обратила взор на священника, но его слова не казались произведшими на неё впечатления. Я сделал два шага и поклонился. Достаточно низко и с уважением, но не настолько, чтобы посчитать поклон унизительным.
- Госпожа Хагат, - сказал я. – Прости, что прерываем твой отдых.
Она снова посмотрела на меня, и её взгляд был почти гипнотическим. Блестящие, чёрные глаза, казалось, затягивают разум в неизмеримую глубину самых соблазнительных обещаний. Я улыбнулся.
- На меня это не действует, госпожа, - вежливо произнёс я. – Я инквизитор.
- Я знаю, кто ты, Мордимер Маддердин, - ответила она. – Но всегда стоит попытаться.
У неё был тихий, тёплый голос, и даже самые банальные слова и предложения казались в её устах непристойным предложением. Вот голос, о котором всегда мечтают мужчины. Если бы сказала «иди», я пошёл ба за ней в огонь.
- Иди, - шепнула она.
- Это была лишь метафора, - кашлянул я. – Но позволю смиренно признаться, что я оценил как твой голос, так и твоё мастерство.
Вассельроде стоял рядом и в изумлении переводил взгляд то на меня, то на Хагат. Он уже опустил крест и сейчас производил впечатление, как буто не знал, что делать с этими двумя соединёнными кусочками дерева. Я взял распятие из его руки, и оно снова стало Крестом. Я почувствовал мощь, стекающую в пальцы. Заметил, что Хагат обеспокоенно бросила на меня взгляд.
- Надо верить, что это действует, священник, - спокойно объяснил я. – Крест это всего лишь две соединённые дощечки. Только наша вера придаёт ему мощь и святость. Правда, госпожа Хагат?
Она медленно кивнула, всё время беспокойно вглядываясь в мою руку, сжимающую распятие. Я отвернулся и положил его на стол, рядом с масляными лампадками. Что бы ни думал Вассельроде, я прибыл сюда не для того, чтобы биться с Хагат, поскольку битва с демонами столь же благоразумна, как попытка повернуть реку палкой. Или как зажечь факел в пороховом складе. Это не значит, что никогда этого делать не надо. Но лишь в крайнем случае.
- Ты мог бы подать мне фрукты? – спросила она.
Поднос с фигами, сливами и персиками в сахаре был на расстоянии вытянутой руки от неё, но я послушно приблизился и подал, как она просила. Приближаясь, я почувствовал запах её тела. Острый, тревожащий. Подумалось, что бы было, если бы я полизал её шелковисто мягкую, смуглую кожу.
- Сделай это, - она посмотрела на меня, прикусив губы.
Я подождал с минуту, а когда она не взяла ни один из фруктов, поставил поднос обратно и отступил на два шага. Защита от посылаемого ею очарования не составляла для меня труда, но я не собирался слишком рисковать без нужды. Тем более, что её близость не только поражала, но просто причиняла боль. Хагат была ответом на вопрос «что бы было, если», она была исполнением мужских снов и грёз…
- Ты пришёл, дабы изгнать меня? – спросила она соблазнительно и посмотрела на меня из-под длинных, смолисто-чёрных ресниц.
- Нет, госпожа, - возразил учтиво я. – Я бы не использовал слово «изгнание».
- Меч Господа, ты разговариваешь с демоном, инквизитор! – закричал настоятель, который уже очнулся от остолбенения, преисполненного изумления. – Прогони её! Сожги!
Она обратила на него взгляд. Немного грустный, и немного смеющийся.
- Ты хотел бы меня сжечь? – спросила она ласкающее. – Единственный огонь, в котором я могу гореть, это огонь потерявшего голову желания… - она внезапно оборвала и рассмеялась. На это раз не как демон-искуситель, но звонким, радостным смехом развеселившейся девочки.
- Ох, Мордимер, - сказала она. – На него это не действует. Он любит другие радости. – Она хлопнула в ладоши. – Я многое могу, но не умею превращаться в молоденьких мальчиков с худенькой попкой. – Она откинула голову назад и рассмеялась, чуть не упав.
Я посмотрел на священника, и его лицо было таким же красным, как и лысина.
- Мерзкий демон, ложь, ложь… прельщает нас… - залепетал он.
- Итак, чего хочешь, Мордимер? – спросила она, когда наконец перестала смеяться, но в её глазах всё ещё горели весёлые огоньки. – Чтобы я прокинула это милое место? Мне каждый день сюда приносят кроликов, кошечек и собачек. Кормят засахаренными фруктами, поят вином с мёдом и пряностями. Я могу выбирать среди молодых, красивых самцов, что умоляют, лишь провести в моих объятиях хотя бы минуту. Так зачем я должна уходить?
- Потому что не будет кроликов, фруктов, вина и мужчин, госпожа. Я велел арестовать твоих последователей и смею судить, что после допросов их сожгут.
- Сожалею, - сказала она, и в её голосе я похоже действительно услышал сожаление. – А может ты обо мне позаботишься, Мордимер? Я слышала, что некоторые инквизиторы имеют своих Ангелов, правда? Ты не хотел бы иметь собственного демона? – Она снова улыбнулась.
- Боюсь, что независимо от моей воли, такое решение было бы не должным образом понято Святой Службой, - возразил я вежливо, не пытаясь ей объяснить, что в выражении «имеют своего Ангела» есть даже не нота, а целая симфония преувеличения. Ибо если кто-либо кого-либо имел, то мой Ангел меня, а не наоборот.
- Преувеличения, - пробормотала она и пленительно потянулась.
У неё были точёные плечи и стройная шея. Её запястья были такими тонкими, что я мог бы обхватить оба своей кистью.
- Никто не говорил, что мы живём в лучшем из миров, - произнёс я.
- Вы же не верите в то, что она говорила, господин Маддердин, ведь так? Не верите? – Вассельроде уже обрёл голос.
- Конечно нет, отец настоятель, - возразил я. – Впрочем, это ведь не подпадает под юрисдикцию Святой Службы.
- Ага, - сказал он и явно повеселел.
- Если ты настолько учтив, Мордимер, что не пытаешься меня изгонять, то знаешь, что мы должны заключить договор. Что можешь предложить взамен за то, что уйду?
- Не причиню тебе боли, госпожа, - произнёс я мягким тоном. – Учти, многие на моём бы месте начали бы с экзорцизма …
- Это обоюдоостро! – сказала она резко и поднялась.
Сейчас она сидела на оттоманке с руками, скрещёнными на груди. Тёмный сосок торчал между двумя блестящими опалами, утопленными в перстнях.
- Знаю, госпожа. Поэтому жажду, чтобы мы расстались в согласии.
- Я думаю, - ответила она, и на это раз её улыбка была несколько злорадной.
Экзорцизм это крайность. Инквизитор или экзорцист почти всегда старается договориться с демоном, если только не имеет дело с особенно зловредным и порочным чудовищем, который понимает только жёсткую силу. Есть две причины таких действий. Во-первых, неумелые действия могут в меру кроткого демона, типа Хагат, превратить в полного жажды мести зверя. Не раз и не два мы слышали о таких случаях. Во-вторых, изгнанный демон мечтает только об одном. О мести экзорцисту. Ибо боль от экзорцизма для демона страшнее всего, что человеку может приготовить палач в своей мастерской. И всегда есть вероятность, что демон вернётся в наш мир, одержимый лишь этой единственной мыслью. В свою очередь, я не собирался обременять себя мыслью, через год, два или десять появится прекрасная змеюка, чтобы потребовать мою жизнь. Может она и не стоила стольких усилий, но не скрою, что я несколько привык к ней в течение всех прошедших лет.
- Ты должен мне что-то предложить, Мордимер, Что-то менее эфемерное, чем просто обещание не мучить меня.
- Разве этого мало?
- Ты не причинишь мне боли, я не буду тебе мстить. Вот наш первый договор. Но ты по-прежнему не желаешь заплатить за мой уход…
Я задумался нал её словами, поскольку в них таилось зерно правды.
- Выскажи своё предложение.
- У меня небольшой выбор, а? Но… отдай мне его. – Длинным, заострённым ногтем она указала на священника.
Вассельроде уставился на неё, неспособный выдавить из себя ни слова. С полуоткрытым ртом выглядел идиотом.
- Может он не слишком привлекательный, - вздохнула он и окинула его холодным, оценивающим взглядом. – Но разве это не вызов, Мордимер? Этот человек не выносит змей. Устрою так, что самой большой его мечтой будет отдых в моих кольцах. Этому мужчине отвратительны женщины. Доведу его до того, что он, преисполненный почитания, любви и желания, будет слизывать следы моих стоп… Это метафора. – Она усмехнулась, видя мою гримасу. – Это священник ненавидит демонов. Сделаю так, что он отдаст всё за кроху демонических забав. Разве это не прекрасно? – Она хлопнула в ладоши.
Её глаза блестели, как глаза ребёнка, которому как раз пообещали новую игрушку, и он ждёт с нетерпением и надеждой, желая убедиться, что добрый дядюшка прячет её за пазухой.
- Приятного развлечения, госпожа Хагат, - сказал я, поскольку игрушка за пазухой у меня была.
- Это означает - да? Мордимер, какой ты милый!
Я поклонился и улыбнулся, видя её радость. Это была невысокая цена, с учётом ущерба, который могла причинить разозлённая Хагат, а кроме того священнику Вассельроде на самом деле будет с ней неплохо. Змеюка была известна тем, что вместо причинения вреда предпочитала разжигать воображение, а вместо порождения страха предпочитала порождать любовь, желание или обожание. Я смел считать, что она была лучше многих женщин.
- Ты сошёл с ума, парень? Договор с демоном? Приношение в жертву людей? Ты погубил себя! Ты проклял себя на вечные муки! – Вассельроде был весь красный лицом, кричал и размахивал руками.
- Отец настоятель позволит, сам займусь вопросами нашего спасения, - сказал я.
Настоятель развернулся на пятке и кинулся в сторону выхода. Точнее хотел, поскольку Хагат выговорила резким тоном заклинание и щёлкнула пальцами. Зелёная полоса, удивительно похожая на змею, полетела в сторону священника и попала ему в затылок. Он замер на месте, с вытянутыми вперёд руками и с одной ногой, поднятой над полом.
- Вы такие полные жизни. Столько в вас желаний, эмоций, сожалений… Ах, Мордимер, поверь мне, вы живёте в прекрасном мире. У вас есть то, что растапливает лёд, раздвигает сумрак и заполняет небытие. А там… там… пусто… - Она явно погрустнела. – Жаль, что я не могу остаться. – Она посмотрела на меня, но в этом взгляде не тлело даже искорки надежды.
- Сочувствую. – Я покрутил головой.
Она снова произнесла заклятие и в сторону священника понеслась серебряная змейка. Когда она угодила ему в щёку, он освободился от паралича и грузно осел на пол.
- Я не хочу идти в преисподнюю! – крикнул он, озираясь вокруг испуганным взглядом, будто ожидая, что сейчас из углов покоев выползут рогатые демоны и утащат его в бездну.
- О чём он говорит, Мордимер, - Хагат посмотрела на меня.
- Он представил себе, что все демоны живут в преисподней и купаются в огне, бьющем из земной бездны, - объяснил я.
- Фу, - произнесла она немного развеселившаяся, но немного разочарованная. – Ведь это было бы больно.
- Сидеть, - приказала она более резким тоном, видя, что Вассельроде пытается встать.
- Договариваться с тобой было настоящим наслаждением. – Она встала с оттоманки и подошла ко мне. Красивая, стройная, окутанная плащом густых, чёрных волос.
- Рад был доставить удовольствие, госпожа Хагат, - ответил я.
Она встала рядом со мной и обняла меня за шею. Приблизила свои губы к моим, и я видел сейчас лишь её необыкновенные, блестящие глаза, которые затягивали будто бездна. И как в бездне, я не мг увидеть в них собственного отражения.
- Прощальный поцелуй? - прошептала она с губами почти на моих губах. Её губы были вкуса и запаха засахаренных фиг.
- Со всем уважением, нет, - возразил я.
- Не буду прельщать, хм? Слово демона!
Я рассмеялся и поцеловал её прямо в открытые губы. Кратко и сильно. Сразу же после этого я отодвинулся, снял её руки с моих плеч и взял за худенькие, тонкие пальцы.
- Счастливого пути, госпожа, - сказал я.
Она долго смотрела на меня с улыбкой, а потом погладила меня по щеке. Я понимал, что делает это достаточно нежно, чтобы не поранить мою кожу острыми как бритва ногтями.
- Если вернусь при твоей жизни, навещу тебя. И расскажу, как у меня с ним прошло. – Движением подбородка она указала на настоятеля.
Вассельроде выглядел не как череда несчастий, а как целая толпа несчастий. Он, похоже, по-прежнему не мог поверить, что происходящее происходит на самом деле. Что ж, я его предупреждал, чтобы он не шёл за мной, но он принял решение, а за все решения надо всё же платить. Я лишь размышлял, что расскажу Его Преосвященству, и признал, что рассказ о героической гибели настоятеля в схватке с демоном прозвучит лучше всего.
- Буду ждать с нетерпением, госпожа Хагат, - ответил я, поцеловал ей руку и вышел, тщательно закрыв за собой двери.

Эпилог
Когда я покидал покои Хагат, стражники как раз выводили Ванессу. Увидела меня.
- И что? – воскликнула она. – Вы довольны?
Я подошёл и увидел, что у неё порванное платье и сильный, наливающийся чуть ли не на глазах синяк на щеке.
- Как всегда, когда Господь даёт мне милость победить зло, - ответил я в тоне дружеской беседы.
- Зло? – Она дёрнулась в руках стражников. – Вы это называете злом?
- Да, дитя моё. – Я повернулся к ней. – Называю злом использование еретических книг, называю злом совершение богохульных ритуалов, называю злом вызывание демонов. Разве я не прав?
Она смотрела на меня зло, но к удивлению, не испуганно. Похоже, она ещё не отдавала себе отчёта, насколько великую цену ей придётся заплатить за вызывание Хагат. Но поймёт, поверьте мне. Поймёт всё и пожалеет так искренне, как только возможно. Я а выслушаю её смиренную и страстную исповедь. Буду её защищать, буду её обвинять, а потом позволю ей сгореть в очищавшем и святом огне, благословляя тех, кто дал её милость соединиться с Господом.
- Она была вызвана, чтобы убить настоящее чудовище! – крикнула она, и в этом крике её пригожее лицо стянулось в кошмарную маску. – А вы всё испортили… Всё!
- Настоящее чудовище? – спросил я и дал знак стражникам, чтобы пока не уводили её.
- О, да, - сказала она. – Человека, у которого на совести кровь сотен невинных. Человека без достоинства, чести и совести…
- О ком говоришь?
- Будто ты не знаешь, кто чудовище! – Она хотела плюнуть, но у неё рот так высох, что только фыркнула. – Герцог Хауберг, а кто бы ещё.
После разговора с монахом и почтенным Конфеткой я мог догадываться о подобном, но меня радовало, что мои догадки оказались верными.
- Чем он заслужил такое нелестное прозвище? – спросил я.
- Потому что он не садится ужинать, прежде чем не запытает человека! Потому что его подземелья полнятся смертниками. Потому что безнаказанно насилует, похищает, убивает и грабит. Потому что приводит беглых палачей, чтобы испытывали новые инструменты на невинных…
- Замолчи, дитя, - сказал я. – У нас будет ещё время, чтобы поговорить, но сейчас могу сказать тебе лишь одно: это не дело Святой Службы. Пусть этим займутся императорские суды, если он такой недобрый, как ты говоришь. Но какое отношение он может иметь к инквизитору Его Преосвященства?
Она смотрела на меня молча и с каким-то абсолютным непониманием в глазах.
- Он совершает чёрные мессы? – продолжал я. – Вызывает демонов или Сатану? Хулит нашего Бога Всемогущего? Оскверняет святые мощи?
Я смотрел на неё, а она молчала.
- Так почему ты, кто отказалась от Божьей милости и приговорила себя на вечное муки, смеешь считать себя лучше, чем он? Кто дал тебе право судить и отмерять кару?
- Вы попали в ловушку, инквизитор, - сказала она с нескрываемым удовлетворением в голосе. – Повелись как слепое дитя. Вассельроде знал, что кто-то готовиться убить его друга герцога. Знал, что враги Хауберга вызовут демона. И он использовал вас, дабы вы благодаря своему мастерству спасли преступника, но убили тех, кто единственно желал справедливости и возмещения вреда.
Я долго смотрел на неё. Если амулет с Хагат не был отдан настоятелю во время исповеди, тогда он был получен иным способом. Может прекрасная Катрина украла его у давней подруги? Тем не менее, ни у неё, ни у настоятеля я не видел большой вины. Понятно, что настоящий, набожный христианин должен был открыть всю правду, не подвергая инквизитора трудностям следствия. Но я также понимал, что настоятель и его родственница хотели скрыть от моих глаз личную заинтересованность в победе герцога и проигрыше Ванессы. Важным было одно: дело закончилось триумфом добра, а путь, ведущий к этому триумфу, был не слишком важным.
- Может так и было, как говоришь. – ответил я. – Но какое это может сейчас иметь значение?
Она молчала, поэтому я отвернулся и кивнул стражникам, чтобы её забирали.
- Зло можно побеждать только злом! – она ещё крикнула за моей спиной.
Я слышал, как она дёргается в руках стражников и ругается. Может она была права, что иногда большое зло следует побеждать ещё большим злом. Только вот, чтобы взяться за такое задание, надо иметь много сил. А их у последователей Хагат не было.
- Ты чудовище! – до меня донёсся её крик. – Ты, а не Хагат!
Я рассмеялся собственным мыслям. В сказанном ею предложении таилось внутреннее противоречие, о котором она сама не догадывалась. Ибо если я был чудовищем, то кем должен был быть Тот, кому я изо всех сил служу?

Змея и голубка

Смерть уже не имеет над Ним власти .
Св. Павел, Послание к Римлянам

- Хотите сейчас ехать, уважаемый господин? – Корчмарь приковылял к нашему столу, и я заметил, что он старается не смотреть на лицо Смертуха, освещённое огнём камина.
Да, в розоватом отсвете Смертух выглядел хуже, чем обычно, а сморщенный, широкий шрам, уродующий его лицо, казалось, ритмично пульсирует. Походило на то, будто скрытые под кожей толстые черви клубились, пытаясь любой ценой вылезти наружу.
- А твоё какое дело? – рявкнул Первый, который сегодня был в поганом настроении.
- Так только… - Трактирщик начал отступать, но я жестом остановил его.
- Почему спрашиваете, добрый человек? Счёт был оплачен, не так ли?
- О, щедро, уважаемый господин! – Он обнажил в улыбке голые, синие дёсны с остатками зубов, - более чем щедро, простите…
- Тогда что?
Он снова приблизился, и до моего носа донёсся запах гнили, которой несло из его рта. Ох, бедный Мордимер, - подумал я, - неужто ты один обращаешь внимание на вопросы гигиены? Я мысленно вздохнул. Несмотря на много недель, проведённых в совместных поездках со Смертухом, я и к его вони не смог привыкнуть. Такой вот крест я нёс, помимо многих других крестов.
- Тут никто не ездит ночами, уважаемый господин, он сказал тише. – Как стемнеет, все сидят в хатах, в корчмах.
- И, это, горькую пьют, набивают мошну трактирщикам, - рявкнул Первый.
- Близнееец, - успокоил я его. – Дай сказать человеку. Видишь, это честный хозяин. Не пустит путников в глухую ночь, хочет их предупредить об опасностях пути. Да, любезные мои, редко уже встретишь на свете людей, бескорыстно возлюбивших ближнего…
Смертух вытаращился и тихо повторил мои слова. Запнулся на слове «бескорыстие». Близнецы только глупо улыбались.
- Красиво говорите, уважаемый господин. – Покрутил головой корчмарь. – Вы какой-то семинарист, а может и священник, а?
Близнецы фыркнули от смеха.
- Священник не священник, а кропило, это, имеет, - прохрипел Первый.
- Если бы, - ответил я, не обращая внимания на его слова. – Мы занимаемся тем и этим, но до священников нам далеко. Но скажите, будьте добры, что за опасности подстерегают в окрестностях путников? Грабители? Взбунтовавшееся мужичьё? Местный помещик восполняет недобор в сундуке и застенках?
- Ах, если бы! – Он размашисто махнул рукой, а я скривился, потому что вонь из его подмышки почти отбила мне нюх. – Намного хуже, господа, намного хуже…
- Присаживайтесь к нам, - пригласил я, указывая место рядом со Вторым, ибо предпочитал, чтобы он вместе со своей вонью держался от меня подальше. – Мы ещё можем выпить по стаканчику.
Близнецы и Смертух просияли вести, что их ждёт ещё кружка пива. Ведь всегда лучше сидеть рядом с камином, попивая пивко, чем тащиться дождливой ночью по ухабам. В этой корчме, правда, пиво было разбавленным как конская моча, хлеб чёрствым, мясо жилистым, а дым расходился по всему помещению и резал глаза, но что делать: лучше это, чем ничего.
Довольный корчмарь расположился с улыбкой на лавке и подозвал подавальщика – маленького, светловолосого паренька в заплатанном, невозможно замазанном и испачканном кафтане.
- Дай-ка гарнец лучшего, - воскликнул трактирщик.
Мне было интересно, будет ли лучшее отличаться от того, что мы имели удовольствие, а точнее неудовольствие, только что пить, и я надеялся, что да.
- Прежде чем начну что и как, - сказал корчмарь, - надо, уважаемые господа, чтоб вы узнали, что в округе. Ибо, видите ли, у нас тут три деревни. – Он поднял руку и стал считать на пальцах. – Брусникино, Язина протока и Стариково. В каждой до двадцати дворов, а Стариково это вроде даже вооружённое поселение. Потому что оно окружено палисадом и живёт в нём около сотни люду…
- К делу, - рявкнул Первый.
- Так мы ж по делу, – корчмарь даже не смешался. – Все эти деревни принадлежали господину помещику Станнеберга, что живёт, то есть жил, в маленьком замке Станнеберг, ибо видите ли, его название идёт от рода, хотя другие говорят, что это род идёт от названия замка…
Смертух приподнялся над столом, и корчмарь запнулся, пожевал беззвучно губами и в конце концов замолчал, растерянно поглядывая на меня. Я улыбнулся и дал знак Смертуху, чтобы отстал. В конце концов корчмарь был говорлив и имел лучшие намерения, поэтому что мешало послушать его вздор. Тем более – верите вы мне иль нет – больше всего о мире человек узнает как раз от корчмарей, проезжих купцов, бардов или вовсе от нищих. А в моей работе интересные сведения значат больше, чем золото, а часто в золото и превращаются. Тем более, когда умеешь отделять зёрна от плевел.
Тем временем к столу присеменил прислуживающий мальчик с гарнцем пива в руках. Смертух сел на своё место и с довольной миной наблюдал, как его кружка наполняется напитком.
- Вернёмся к рассказу, - подсказал я корчмарю. – Вы говорили, жил, да? Это значит, что господин Станенберг уже не живёт в замке?
- Замок ушёл за долги, - объяснил хозяин. – Вместе со всем вокруг. А так, знаете, господа, и деревни тут красивые, хоть с вольностями . И пруды зарыблены, и лес такой, что…
Смертух кашлянул. Я не знал, то ли пиво ему плохо пошло, то ли покашливание должно было поторопить корчмаря, но он принял это на свой счёт, потому что тотчас глянул вспугнуто.
- Уже, уже, уже, - сказал он успокаивающим тоном. – Надо по делу, будет по делу. Год будет, как наследник Станнеберг повесился на воротах собственной конюшни, а имущество перешло к господам Хаустоффер. Отцу и сыну. Приехали с дворней, с вооруженными холопами, но… - он сплюнул в угол комнаты – в корчму ни ногой. Сидят там у себя и носа не высунут. Временами только холопы проедутся по деревням. Старосту в Брусникино повесили, поскольку не так быстро придержал им стремя… А он был свободным человеком… - Он снова хотел сплюнуть в тот же угол, но на этот раз лишь оплевал себе кафтан. Растёр мокроту пальцами. – А с какого-то времени по ночам пропадают люди. Выйдет такой из дома после заката и уже не вернётся. В Стариково даже завели поселковую стражу.
- Ну-ну, - сказал я. – Может крестьяне сбегают?
- Если бы, - он махнул рукой. – Уже наберётся с два десятка таких пропавших.
- Говорите, всегда только после заката? – пробормотал невнятно Смертух, ибо как раз ковырял ногтём в зубах.
- Ага, после заката. Говорят, что господа Хаустоффер это…
Я уже давно краем глаза заметил, что на нас поглядывает плечистый, седоватый мужчина, стоящий в нескольких шагах за спиной корчмаря. Я не реагировал, потому что нам ведь нечего было скрывать, а я человек надёжный и смиренного сердца. Раз уж хочет слушать, пусть слушает. Он был одет под зажиточного, а с его пояса свисали украшенные драгоценными камнями и обшитые золотой тесьмой ножны под кривую саблю. Само навершие оружия тоже выглядело достойно.
- Вампиры, - рявкнул он вдруг, заканчивая предложение, начатое корчмарём.
Трактирщик подскочил, будто ему кто-то шило в зад воткнул, и испуганно обернулся. Когда увидел, кто перед ним, сорвался со скамьи и отскочил в сторону.
- Я тогда ещё принесу пива, - воскликнул он, скрывшись за стойкой.
Смертух громко рассмеялся. Его смех был почти так же прекрасен, как и лицо, но плечистый мужчина лишь с интересом на него посмотрел. А редко кто смотрит на Смертуха без страха и отвращения.
- Позвольте, господа, представлюсь, - произнёс он басом. – Я Йоахим Кнотте, управляющий поместьями его вельможности барона Хаустоффера, - он слегка поклонился.
Я поднялся с лавки и вернул ему поклон.
- Садитесь, пожалуйста, - сказал я, показывая место. – Может опрокинете с нами по кружке-две?
Интуиция подсказывала мне, что возможно вздорные разговоры с корчмарём сменятся чем-то значительно более интересным. В конце концов управляющий поместьями похоже заговорил с нами не просто из-за искреннего желания познакомиться с путниками, что остановились на неприглядном постоялом дворе?
- Я не слышал вашего имени, - произнёс он строгим тоном, проницательно смотря на меня из-под седых бровей.
- Потому что я его не назвал, - улыбнулся я подкупающе. – Не каждый с охотой присаживается ко мне, как его услышит, - добавил я.
- Пожалуй, рискну…
- Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, - сказал я, но не слишком громко, дабы никто посторонний не слышал.
Я не стыдился моей профессии, но придерживался правила, гласящего, что обычно лучше оставаться в тени. Я человек тихий и спокойный, не ищущий огласки. Стараюсь лишь служить Господу, так, как понимаю эту службу моим скудным умом, и ни аплодисменты, и ни опережающая мои шаги стоустая сплетня мне совсем не нужны.
- Ха, - произнёс он.
У меня сложилось впечатление, любезные мои, что он слегка опешил. Что уж слишком часто случается с людьми, которые вдруг понимают, что они оказались в обществе инквизитора. Или они думают, что у нас нет лучшей работы, чем только и бросаться на них в поисках ереси и колдунов. В нашей работе нет ничего общего с эффектным пламенем костра, который иногда её венчает. Так, кропотливое корпение над документами и столь же кропотливый допрос заблудших. Допрос, целью которого – и поймите это правильно – не является кара, но лишь полное глубокой любви желание понять грешника и вернуть его на путь истинный.
- Теперь соблаговолите сесть? – спросил я, когда время молчания чересчур затянулось.
Он сел без слова и смотрел на меня из-под нахмуренных бровей.
- Откуда мне знать, что вы на самом деле инквизитор? – спросил он вдруг.
- Не уговариваю вас довериться моим словам, - ответил я мягко. – Но нотка подозрения в вашем голосе глубоко ранит мои чувства.
Он улыбнулся одними губами, но его светло-голубые, как бы застиранные глаза остались холодными и оценивающими.
- Если вы и правда инквизитор, человек обученный находить и уничтожать всякую скверну, - произнёс он, - возможно я найду для вас занятие.
Корчмарь присеменил со следующим гарнцем пива и кружкой для Кнотте, поставил их на стол и как можно быстрее ускользнул.
- Не думаю, чтобы я искал занятие. Но если что-то знаете о колдовстве, ереси или обрядах, противных учению Церкви, то ваш священный долг сообщить об этом ближайшему представителю Инквизиции, - холодно ответил я. – Или, в данном случае, мне, - добавил я.
Он прикусил ус и застучал пальцами по липкой столешнице.
- Выпьем, - произнёс он, поднимая кружку. – За что выпьем, господин Маддердин?
- За что пожелаете, - ответил я и чокнулся с ним. – Хотя бы за вампиров…
Он скривился, услышав эти слова, но ничего не сказал. Лишь когда отставил кружку и отёр усы, посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
- Шутки шутите, - пробурчал он. – А здесь нет ничего смешного.
- Смертух, дорогой мой, - сказал я. – Поделись с уважаемым господином Кнотте, о скольких ты слышал делах, что велись Инквизицией против вампиризма?
Смертух обнажил в улыбке жёлтые лопаты зубов.
- Ни об одном, Мордимер, - ответил он.
Смертух может не самый сообразительный, но он способен помнить каждое слово из разговоров, что состоялись много лет назад. Это редкий дар, и временами я даже удивляюсь, почему добрый Бог одарил им кого-то, кто сам, без помощи вашего покорного слуги, даже не смог бы им правильно воспользоваться.
- Слышали, господин Кнотте? - спросил я. – Ни одного. А что это означает?
- Несомненно не преминёте поделиться со мной.
- Означает это, что вампиров нет, - я театрально вздохнул. – Да, есть больные люди, крайне жаждущие, чтобы их считали вампирами. Они пьют кровь жертв, раздирают им горло, ба, даже избегают солнечного света и святых символов, поскольку они столь сильно убеждены, что распятие и солнечные лучи могут им навредить. Мы о таких делах слышали, господин Кнотте. Но не будем примешивать плебейские байки к серьёзным рассуждениям.
- Вот это да, - сказал он немного погодя. – Не думал, что подобные слова прозвучат из уст инквизитора.
Я рассмеялся и довольно искренне.
- А что вы думаете? – спросил я. – Что инквизитор должен во всё верить? Искать холм эльфов и горшок золота, закопанный на той стороне радуги? Напоминать свинью, роющую копытами на один запах трюфелей?
Он загоготал и ударил себя ладонями по бёдрам, аж шлёпнуло. Смертух посмотрел на него исподлобья, но Кнотте либо не увидел этого, либо его это никак не коснулось.
- Ваше здоровье, господин Маддердин, - произнёс он громко и приложился к кружке. – Весёлый вы человек.
Забулькало, а он опорожнил посудину до дна и громко рыгнул.
- Моча, - заметил он со злобой и покрутил головой. – Меч Господа нашего, что за моча!
После чего, вопреки произнесению только что прозвучавших слов, он взял гарнец в руки и налил себе доверху.
- Магистр Маддердин, - сказал он серьёзно немного погодя. – Не знаю, подходит ли работа в наших краях инквизитору, или же нет, и не мне об этом судить. Но если у вас и ваших людей будет желание заработать немного деньжат, то занятие найдётся…
Близнецы посмотрели друг на друга, и Первый громко причмокнул.
- Никакие деньжата, это, не пахнут, - пробормотал он.
Однако Кнотте отплатил ему лишь лёгкой улыбкой и очень правильно делал, глядя на меня. Он прекрасно знал, что именно от вашего покорного слуги зависят все решения, что будут приняты в этой компании.
- Желаете ещё что-то сказать? – спросил я.
- Нет, - честно ответил он. – Но если пожелаете узнать всё, прошу в замок. Господин барон Хаустоффер несомненно будет вам рад.
- Почему нет, - медленно сказал я. – Поговорить всегда можно. Двинемся с утра.
- А почему не сейчас? – спросил он, и не знаю, показалось ли мне, или я услышал насмешку в его голосе. – Я дорогу хорошо знаю.
- Барон нас примет? – удивился я. – В это время?
- Господин барон засыпает очень, ну прямо очень поздно, - произнёс он на этот раз без насмешки и без улыбки. – И раз вы не относитесь серьёзно к деревенским байкам…
- Господин Кнотте, - сказал я снисходительно. – Чем это должно быть? Проверкой смелости? Проехать ночью по тёмному лесу? Ухнуть совой на кладбище? Вы не думаете, что мы уже выросли из таких заданий? Ещё недавно я действительно хотел выезжать, но сейчас мне приятно сидится за пивком и во мне постепенно растёт желание спать. Корчмарь! – позвал я.
Он скоренько приковылял, но я заметил, что старается держаться подальше от Кнотте.
- Слушаю вашу милость.
- У тебя есть две комнаты? С кроватями и постелями?
- Сейчас велю всё приготовить…
- Ну видите, - я обратился к Кнотте. – Я уже три дня не спал в постели. Какая-то перемена полезна.
- Как хотите, - стыло произнёс управитель. – Однако, раз господин барон приглашает, отказывать невежливо.
- Если любит, подождёт, - фыркнул Смертух.
Кнотте посмотрел на него как на лошадиное дерьмо.
- Вежливее, когда речь о бароне, - рявкнул он.
- Не ссоримся из-за слов, - сказал я примирительно. – Мы люди простые, господин Кнотте. У нас что на сердце, то на языке.
- А сжечь можем любого. - Второй вытащил палец из носа и, казалось, он говорит не нам, а зелёной козявке, что торчала у него из-под грязного ногтя. – Дворяне, не дворяне, нам, как бы, всё одно.
Кнотте покраснел, а я быстро сказал:
- Мой товарищ хотел только сказать, что все мы равны в глазах Господа и нас ждёт один суд, независимо от того, кем являемся. Не будешь предвзятым к особе любой , - гласит Писание.
Он, сопя, вздохнул и сделал вид, что принял мои слова за чистую монету.
- Пусть будет по вашему, - согласился он. – Жду вас завтра с утра в замке, милсдарь инквизитор. Каждый мужик покажет вам дорогу. – Он встал, отодвинув лавку с громким шумом. – А сейчас прощайте.