Оказался тут у меня в руках «Московский телеграф» за 1832 год. Там в обозрении современной литературы ругмя ругают Пушкина. И, мол, исписался, и ничего мы от него уже не ждем, и пишет вообще неграмотно, как по-русски не говорят. Вроде курьез, а все ж интересен персонаж, замахнувшийся на величайшего поэта России. Впрочем, мог быть и завистник, и клеветник покупной, но так или иначе, практика неприкасаемых отсутствовала. Белинский, тот вообще священный ужас наводил. Или взять литературную полемику Серебряного века. Как гвоздили Бальмонта, Брюсова, Белого, Блока, Сологуба, какое они сами друг другу устраивали неподавание рук, какие дуэли взаправдашние, какие пощечины звенели. И литература, даром что декаданс, мускулистая была.

У нас давно не видно ничего похожего. Все критики, точнее, рецензенты, люди служивые, старый случай из школьных конспектов «партийной организации и партийной литературы». Да и считать ли критикой более или менее содержательные эссе, написанные журналистами-универсалами широкого культурологического профиля. Аргументация их весьма тривиального свойства, ждать каких-то глубин от рецензий, развернутых в одной плоскости, хорошо, если не коммерческой, не приходится.

Журналистика может возбудить сиюминутный покупательский интерес, но судит всегда «не свыше» какого-нибудь своего заказного «сапога». А такого, чтоб в сумрачной пещере своей, пред алтарем книжных полок выносил вердикт, посылал черную метку, прожгла чтоб пишущего, такого зверя нет. Нет профессионала, который ничем иным не был бы одержим, как только страстным и бескорыстным отслеживанием художественного процесса. Равняясь в душе на... да хоть на Бодлера, если Белинский кажется уже смешным. Нет в литературной критике мощных оригинальных фигур, способных вызывать культурную детонацию. (Я знаю, о ком вы подумали, но и эти трое выказывают уже признаки какого-то недуга - картона наелись, интоксикация.)

А вот издательский шоу-бизнес при том же рационе глядит оживленным и румяным. Деньги бодрят. Ну и ничего плохого. Пусть их зарабатывают на авторах, это не с них началось, а с тех, еще Бальзаком описанных, циничных издателей-деляг. Но те, бальзаковские, «чуяли талант, как людоед чует свежее мясо». Нынешним этот звериный нюх давно испоганили идентичные натуральным красители писательских «проектов». Если и чуют, то лишь для того, чтобы на дальних еще подступах этот талант нейтрализовать или отформатировать под свои коммерческие цели. А то еще читатели, чего доброго, сравнивать начнут, догадаются о чем-нибудь. И так вон уже разоблачения самых громких имен, прикрывающих плантации с «неграми», регулярно появляются в интернете.

Кстати, именно в сети был достигнут ненадолго прорыв безвольерной критики, но анонимность у наших мгновенно же ведет к «ндраву моему не препятствуй». Казалось бы, критике такое только давай, есть конфликт – есть энергия спора. Но сетевая полемика суть сплошное выяснение личных отношений с непринужденным переходом на физические недостатки оппонента. Матом тут кроют, не задумываясь. Нецензурная лексика эстетов ненадолго оживила стиль, но и Дидло нам надоел. Скучно, девушки, как говорил в таких случаях Остап Бендер. Хочется по контрасту уже чуть ли не академического слога. Все же критик должен быть жителем Олимпа, громовержцем. Да и писателю лучше с Парнаса не спускаться, если уж закрепился. В идеале и тот, и другой должны быть вообще лишены телесности. Я думаю, к началу XXII века, если уцелеет литература, мастеров художественного слова будут в рабочем порядке освобождать от физического тела. Служишь духу, ну так сам стань духом.

Но пока тело берет верх. Когда, доверчиво моргая в ожидании тонких вин и афоризмов у камина, заходишь на фейсбук литературной знаменитости и натыкаешься на пустые бутылки и чуть не ночное судно, а у писательниц – на сокровенные мысли вроде «зашла купить лифчик, б...., сто долларов вот за это?», то образ, извините, резко мельчает, «зовется vulgar не могу», и как-то не веришь в художественные задачи автора. Оно, конечно, он мал и мерзок не так, как мы, но все же завет мудрого Козьмы Пруткова: «Отнюдь не принимай почетных гостей в разорванном халате» забыт напрасно.

«Эй, автор, – слышу, – хорош гнать волну, а что конструктивно-то предлагаешь? А то так каждый может подойти и плюнуть с высокой башни. Люди работают, между прочим».

Что ж, у меня есть предложение как радикально оздоровить современную русскую литературу. Даже два. Мораторий на все литературные премии. Вот хорошо, что я подданная другой страны, а то некоторые нервные писатели могли бы за такое и по шее. У них уже очередь подходит, уже слышны крики у кассы «больше двух в одни руки не давать», а тут...

Да. Эту глубокоэшелонированную оборону не сломать. Тогда второе предложение. Мораторий на женскую прозу. А? Лет на сто, а лучше навсегда. Поэзию можно им оставить. Пущай себе рифмуют, сердешные, эти не из-за денег. Хотя... Некоторые поэтессы умудряются потихоньку вводить в свои поэзовечеринки элементы шоу. Тут вообще-то такой оживляж можно замутить. Особливо если хорошенькая. Например, после каждой строфы снимать деталь одежды. Это ж какие прибыльные автограф-фотосессии пойдут! Но, русский пуританин, спи спокойно, у нас такая пожилая поэзия, что высокий штиль обеспечен. Но на ликвидации женской прозы я настаиваю.

Пишущие дамы – основная пагуба русской литературы. И чем они талантливее, тем хуже для литературы и для нас. Каков механизм порчи, чтобы не быть голословной, разберу на примере лучшей русской писательницы. Официально, конечно, не объявлено, что она самая-самая, но по косвенным приметам вычисляется. Отправляет ее, скажем, высший разум представлять литературу России в Лондоне. На родину Шекспира, сами понимаете, кого попало не пошлют, это не Корея. В общем, Ольга Славникова. Тем более, я в материале, недавно прочла «Легкую голову», да и раньше кое-что употребила, когда еще Букеру верила.

Стрекоза, увеличенная до размеров собаки, существует. В Интернете можно увидеть испытания такого американского военного робота. Служебная съемка не рассчитана на эмоции гражданского зрителя, и именно поэтому через пять минут просмотра становится не по себе от зрелища не слепленного голливудскими бутафорами, а реального терминатора. Жутко уже то, что для наглядности эксперимента все узлы и электронная начинка робота оголены, хотя для эксплуатации предполагается покрыть его (англосаксонский юмор) мехом, чтоб никакого уже вообще отличия от творения природы (тут простор для новой мифологии, но мы не о том).

Значит, эта по виду и росту собака, но с членистыми лапами, головой и фасеточными буркалами стрекозы, просто себе идет. Она идет по камням, по лесному бурелому, по песку, пересекает овраг, несколько раз ее сильно толкают в бок ногой, она отлетает, шатается, но не падает. Смысл изобретения как раз в том, что этот собачий терминатор не падает никогда. Апофеоз испытаний – на льду, замедленная съемка фиксирует сложнейшую игру обнаженных «мускулов», ноги разъезжаются, подворачиваются, подламываются, тело кренится под немыслимым для возврата углом, но равновесие восстанавливается, и псина прет дальше, посрамляя жалкую баскервильскую прабабку.

Десант «Стрекозы, увеличенной до размеров собаки» из Екатеринбурга в Москву смело уподоблю фантастическому кульбиту американской механической собаки на льду (интересно, что сама Славникова особенно любит выражение «опорно-двигательная система сюжета», полагая ее виртуозность залогом успеха). Так или иначе, никому не известная провинциальная пешка вышла в столичные дамки и быстро стала ведущим игроком основного состава современной русской словесности. Тут одно из двух: или безусловный живой талант, заставляющий трепетать умы и сердца соотечественников, или искусственный (но предельно искусный) терминатор. Я думаю, что второе.

Славникова очень умна. Никогда не лезла в мутные воды мейнстрима. Поточная же дамская проза – это сор из избы на вынос. Наш потаенный женский сор эта пятая колонна ради своих карьерных целей растрясла до последней соринки. Беллетризованные репортажи из кресел: будуарного, парикмахерского, секретарского, директорского (если бизнес-леди), автомобильного даже, конкурируя тут с мужчинами. Ну и ни один писатель мужского пола по естественным причинам не способен дать внятный репортаж из гинекологического кресла. Облагороженные слегка издательским дизайном вопли вагины глубокомысленно п(р)одают как последнее слово о любви. Это самое низовое звено женской прозы рекламируют на самых высоких уличных столбах, но все знают – его торговое место на обочине.

В книгах же Славниковой заявлен аристократизм самого высокого разбора, каковым наша критика до сих пор, не менее простодушно, чем дамы «маленькое черное платье Шанель», считает Метафору. Хороши, говорят, метафоры Славниковой, «прорастающие друг в друга», п.ч. много их у нее, метафор (вот у Олеши было маловато метафор). Бунин кричал Леониду Андрееву: «Меня тошнит от твоей изобразительности», а сколько у того Андреева, если по правде, было метафор? – мизер, по сравнению со Славниковой.

У Славниковой есть грубоватая сентенция: «Диалог идет между писателем и мирозданием, а читатель только присутствует. Если, конечно, хочет. Или не присутствует. Это его дело». Отлично. В таком случае нам (хотя и согласие мироздания на диалог со Славниковой под вопросом) тоже нет дела до законов Славниковой, ею самою для себя признанных, и судить ее нужно по законам русской классической литературы, которая вроде ж еще остается каноном художественного качества и писательского долга? Остается.

С заброшенной пасекой сравнила бы я русскую классику сегодня (возвращаюсь к своей примитивной метафоре литературы-леса). Несмотря на все старания скучного отечественного постмодернизма втащить Пушкина и весь вообще ареопаг на асфальт мегаполиса, дух классиков наших национальных обитает в глубокой чаще. Там чудеса, там леший бродит… Могла ли присниться Александру Сергеевичу такая зверюга, как стрекоза, увеличенная до размеров механической собаки? Насколько уместен вообще на пасеке терминатор? Что он может там? Поставить улей с ног на голову? Пропахать поляну ясную регулярными дорожками и выложить их европлиткой? Посбивать с пути, запутать к чертовой матери траектории движения пчел, изменить химический состав меда? Ну, может. Дальше что? Кому нужен этот мед? Вопрос риторический, но только для едоков меда, ждущих от него аромата, сладости и пользы, а не для жюри национальных литературных премий России. Там свои рецепторы и рецепты искусственного меда. Поэтому мимо, мимо их. Доверяем только собственным чувствам, а Славникова над ними издевается как будто, потому как: «пишу абсолютно свободно, только для себя». Съели?

Но тут не без парадокса, ведь Чехов пенял русским литераторам именно за «умышленность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать как хочется, а стало быть, нет и творчества». Т.е., по Чехову, творчество у Славниковой как раз есть. Здесь, сама понимаю, мое самое слабое место. Объективно говоря, у Славниковой есть не только творчество, у нее есть всё: пугающий словарный запас, хирургическая виртуозность в операциях с русским языком, знание механизмов пиара и даже гражданская позиция – кому-то нужны, наверное, ее парники с рассадой «Дебюта», у нее есть, в конце концов, внимание издателей, тиражи, продажи, переводы, а значит – читают! В общем, благими намерениями Славниковой вымощена уже нормальная столбовая дорога успеха, на которую поспешно выруливают десятки новых интеллектуальных домохозяек. С кухонной простотой заявляющих (это цитата из уст последнего «проекта» АСТ): «мне просто очень нравится писать». Нравится ей. Понял, Федор Михайлович? Ну и отвали.

В чем опасность движения по этому автобану? В легкости. А писателю должно быть трудно, мучительно писать и еще мучительнее жестоко править. Если метафора царица литературы, то у классиков это верхняя точка айсберга, завидя которую, ты в один миг постигаешь всю громаду. Славникова, у которой метафоры, как икра в бочке, так что уже и деликатесом не кажутся, саморазоблачительно признается, что каждую свою метафору она могла бы заменить пятью другими! Как говорится, вау!, хотя чудится в этом уже что-то клиническое. А Славникова и не боится клиники – смело ведет она неосторожного читателя в свой анатомический театр, в покойницкую, и там предъявляет развешанные на крюках детали санитарной изнанки жизни, подкрепляя ее смачность своими лихими метафорами. Но это, говорю вам, не художественно, и своего стиля у Славниковой – нет. Но, ладно стиль, бог с ним, у кого он сегодня вообще есть, узнаваемый с первого абзаца, кроме как у таинственной отодвинутой в тень Петрушевской?

Кому сочувствует автор? Вот главный вопрос, ответ на который и читателю укажет, кому хоть сочувствовать. Где «наши» и кто «немцы»?

Никому не хочется сочувствовать в произведениях Славниковой. У Набокова и Пруста поток сознания – это протокол движения чувства, которое и твое тоже, у Славниковой – протокол движения глазного яблока Славниковой, до которого читателю, в сущности, нет никакого дела. Да хоть бы и было поначалу, но читать Славникову ведь еще и непосильная физическая задача: добравшись до конца фразы, ты не помнишь ее начала. Это уже терроризм. Но так непросто писать на самом деле довольно просто – при всем уважении к жизненному опыту Славниковой, который, конечно, отягчен гипертрофированной наблюдательностью. Этот соблазн литературы вроде тотально-детальной описи тел и вещей надо бы уже как-то пресекать что ли... какому-нибудь Обществу защиты читателя. Тяжко ведь, душно, а главное – незачем нам там. Ан нет – премии, премии, премии вивисекторам. Так что я со своим «это не настоящая литература, это имитация и подмена» просто смешна, размахивая прутиком перед носом терминатора.

Да и что, одна Славникова у нас «полностью свободна»? Охотятся за славой, тиражами и премиями многие умные и хищные (в строгом, дарвиновском, смысле). В литературе эволюция вида идет бурно. За несколько всего лет тяжелую голову Славникова меняет на легкую, легче, еще легче, требует рынок. Неестественный премиальный отбор не только поощряет быстрее сбрасывать вышедшие из моды шкурки, но и одомашнивает хищников. Даже в мужском отсеке, получив премиальное мясо, никто уже особо не рычит. После воцерковления в лоно премий и литературного бомонда даже Прилепин и не где-нибудь, а в Лондоне, куда тоже был послан поработать лицом России вместе со Славниковой, говорит: в русской литературе сегодня все так хорошо и интересно, что некоторым нашим писателям вроде Быкова свободно можно уже Нобелевку давать. Верю, что Быков мгновенно взял бы и ее, не моргнув глазом.

Но пока держатели двух-трех премий, то есть фактически классики, так мило шутят, дамский корпус наступает мощным бедром и занял уже господствующие высоты. Как говорится, «если дамы замолчат, мы услышим Ниагарский водопад». Но они не оставят нас своим галантерейным сюжетным попечением по доброй воле. А критику гвоздить даму как-то неловко, того и гляди, жена приятеля попадется или дочь. Писательство ведь уже семейный бизнес.

Сто лет назад критик Чуковский потряс поэта Блока точностью своего анализа, сказав: «Вы не виноваты в своих согласных». Насколько вся вообще современная женская проза «виновата в своих согласных», т.е. в своей иезуитской мелочной наблюдательности, данной дочерям Евы от природы, в ущерб тому главному, что есть мужественная суть литературы? Если судить по все возрастающему удельному весу дамского варева в общем литературном котле, то вкус продукта уже изменен необратимо – и вообще вкус. Есть, конечно, здравые голоса, когда рецензия на ту же Славникову называется «Большой роман или холодная скука», где-то даже мелькнуло «графоманка». Но список апологетов Славниковой внушительнее, простим людям их добросовестное, наверное, заблуждение. Как жаловался приятелю Александр Сергеевич, «Ох! уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает?»

Трудность диагностики эрзац-литературы в том, что ее носители первыми же и давят на болевые точки современности. А как же! Журналистика мать их. И вот Славникова сокрушается о «руинах постмодернизма», которые де «занимают слишком много места». Верно! А что, сама Славникова – разбивает клумбы? Руины те и множит. Пейзаж после битвы во все исторические эпохи заполнен руинами, трупами и бездомными собаками, попадаются и бешеные. Ну так скажите мне, какое человеческое око и сердце не устремится при первой же возможности от этой помойки в зеленый Лес, на заброшенную Пасеку в поисках настоящего Меда и гармонического гудения настоящих Пчел?

Граждане! Соотечественники! Все на пасеку! Читайте русских классиков! Мы затоптали свои сокровища, но они не в обиде, они ждут нас. Если вы согласны в поисках человеческого стерпеть условность монстров фэнтэзи Славниковой, станут ли вам помехой сюртуки и фраки Тургенева, Чехова, Толстого? Зато только под ними найдете вы все живые человеческие типы, характеры, страдания, радости и сердце, сердце! А самые важные именно для нас именно сегодня мысли? а божественный русский язык? а художественное наслаждение? Вот и я, перед тем как дать свой читательский отлуп современной прозе (уж не подумали ли вы, в самом деле, что только женской?) перечитала «Скучную историю» Чехова и последние сомнения – надо ли злиться вслух – отпали. Нет, я совсем не зарекаюсь потреблять еще некоторое время современную прозу (вот поэзию, ту зарекаюсь), но только по методу Стивы Облонского за утренним кофе – просматривать модную печать «с тихим ироническим удовольствием». Вследствие чего мир обретает настоящий масштаб, а некоторые раздутые насосом пиара собаки уменьшаются до своих истинных размеров – стрекозы.

Когда все это было написано, как это часто бывает с ловцами в лесу, набежал зверь – в лице писателя XVIII века Л. Мерсье. Взявшись отчего-то перечитывать саркастические «Картины Парижа», я обнаружила, что не одинока в своих пчеловодческих тревогах! В главе «О полу-писателях, четверть-писателях, о метисах, квартеронах и проч.» неистовый француз пишет: «Их можно сравнить с осами, которые кружатся у входа в улей, не будучи в состоянии проникнуть внутрь. Как и осы, эти писатели никогда не принесут меда, а между тем только и говорят, что об его изготовлении. Но публика прекрасно знает, что между этими брехунами и настоящими писателями расстояние так же велико, как между судебным приставом и судьей».

Вот такой дикий взгляд на современную русскую литературу. Как говорят у нас в Одессе, «спасибо за внимание, извините за остроумие».